придется потрудиться, чтобы тебя простить. Но я к этому приду. Твой отец со временем тоже. — Она качает головой. — Но, Натали…
— Я знаю, мам. Поверь, я знаю.
— Он наконец рассказал мне всё, что произошло в Седоне.
— Поэтому ты мне написала?
— Да. И сразу предупреждаю, я всё еще злюсь на тебя настолько, что могу сорваться, — она бросает на меня строгий взгляд искоса, ее темные кудри хлещут по лицу. — Но я люблю тебя слишком сильно, чтобы позволить тебе еще хоть день сидеть дома в одиночестве и изводить себя.
— Спасибо. Я правда… — я качаю головой, не позволяя слезам прорваться. — А вы с папой… — вопрос повисает в воздухе.
— Мы всё еще ссоримся, но по причинам, о которых ты, возможно, и не думаешь. — Она поворачивается ко мне, и в ее голосе нет ни капли извинений. — Но, чтобы было ясно, это наша ссора. И тебе в ней не место.
— Хорошо.
Она отводит взгляд к длинной линии дубов, тянущихся вдоль задней границы нашего участка.
— У нас всё будет хорошо. Черт, да мы уже в порядке. — На ее губах появляется многозначительная улыбка. — Иногда ссоры могут быть очень полезны для брака.
Я невольно улыбаюсь.
— Правда?
— Скоро сама поймешь.
С этими словами она подает Дейзи сигнал и уносится вперед. Я смеюсь и подгоняю Перси, чтобы догнать ее.
Мы какое-то время скачем быстро, а потом сбавляем темп и пускаем лошадей рысью вдоль ограды, давая им остыть.
— Ну и как тебе в Hearst? — я бросаю на нее взгляд, но она опережает меня. — Да, так я и думала.
— Дело не в этом.
— Думаю, между нами уже было достаточно лжи.
Я киваю.
— Ты знаешь, ты тогда меня чертовски шокировала. Раньше ты никогда не была со мной настолько жестоко откровенной. Но мне это понравилось.
— Не скажу, что мне это не понравилось тоже. Мне просто не нравится, как именно всё произошло. Зато теперь мы можем делиться друг с другом чуть большим. В целом ты уже выросла.
Мы обмениваемся улыбками.
— Тогда, в духе полной откровенности, я бы не сказала, что мне там плохо. Но да, я бы предпочла вернуться в редакцию.
Удовлетворенно кивнув, она продолжает ехать рядом, а я смотрю на ее профиль и понимаю, что вижу ее иначе, будто заново, изучая новыми глазами.
— Знаешь, я смирилась с тем, что вы будете ближе друг к другу, еще когда ты была совсем крошкой. Так уж сложилось. — Она бросает на меня взгляд. — Но я знаю тебя куда лучше, чем ты думаешь. По тому, какая ты рядом с ним, и по разговорам, которые у нас бывают с твоим отцом.
Слезы снова подступают к глазам, и я изо всех сил стараюсь их сдержать.
— Я точно знаю, за какие части тебя могу взять на себя заслугу, а за какие — нет. Я растила тебя рядом с ним. Женщины семьи Херст сильные, Натали. И пусть сейчас тебе кажется, что ты немного потеряла почву под ногами, в тебе куда больше бойцовского духа, чем ты думаешь. Ты унаследовала его от меня, так что даже не сомневайся в этом.
Она мягко тянет поводья, замедляя Дейзи, останавливается и спешивается. Я делаю то же самое, и мы ведем Перси и Дейзи к конюшне.
— А вот упрямство, — с улыбкой добавляет она, — это его подарок тебе. Оно выводит из себя, но мы с этим разберемся. А раз ты теперь понимаешь, что твои собственные родители не всегда ведут себя по-взрослому и иногда принимают поспешные решения, давай пока пропустим неприятные моменты.
Она поворачивается ко мне, и в ее лице появляется неожиданная открытость, любопытство.
— Так что давай откупорим бутылку и поговорим о хорошем.
Не сдержавшись, я притягиваю ее к себе. Слезы облегчения наконец срываются, когда она крепко обнимает меня.
— Спасибо, мам.
Глава 56
Mayonaise
The Smashing Pumpkins
Истон
Закрепляя на себе Stratus[103], я подтягиваю ремень, пока зал отвечает одобрительным ревом. В ответ выдавливаю улыбку, которой не чувствую. Сегодня между мной и публикой нет связи. Не с музыкой — с теми, для кого я играю. Я слишком глубоко ушел в собственные мысли и весь концерт пытался поймать с ними одну волну, но так и не смог. Подходя к микрофону, я сдерживаю раздражение, выравниваю дыхание и, прежде чем заговорить, оглядываю забитый до отказа трехэтажный бар.
— Спасибо, — говорю я и сразу понимаю, что моя привычная речь из серии «ну что, еще одну?» сейчас звучала бы фальшиво, поэтому не продолжаю. — Это для моей жены.
Пространство взрывается криками. Больная, жгучая энергия проходит по венам.
Эл-Эл запускает повторяющийся перебор вступительных аккордов Mayonaise, и я сразу подхватываю. Почти шепотом вытягиваю свои ноты, растягиваю их и чувствую, как они оседают во мне тяжелой, гниющей массой. Я вытаскиваю из себя всё, что еще осталось, вцепляюсь в собственное раздражение, насквозь мокрый от напряжения.
В точке максимального разгона, идеально попадая в ритм, Тэк сбрасывает бит. Сид кивает мне и входит точно по сигналу. Тяжелая, забитая гитарами мелодия подпитывает мою злость, пока я начинаю произносить слова о человеке, которого сломали самые близкие люди. О тех, кто шаг за шагом лишает его надежды и счастья.
По крайней мере, именно так я слышу это сейчас. В своем состоянии. Потому что для меня это, блядь, слишком точно.
Бросив взгляд в сторону сцены, я мысленно ставлю на место тени свою жену. Туда, где ей и положено быть. Мое медленное разрушение проступает в голосе, и его слышат все, кто становится свидетелем того, как я разваливаюсь на глазах. Я умоляю в микрофон, чтобы хоть что-то сдвинулось, чтобы всё перестало быть таким, каким стало, чтобы эта застоявшаяся вода, в которой я тону, наконец пришла в движение.
Я срываюсь на крик, потому что хочу быть услышанным. Хочу, чтобы меня поняли те, кто знает меня лучше всех. Те самые люди, которые сейчас отказывают мне во всем, о чем я прошу.
Отпуская злость полностью, я гоню гитару вверх и вниз по соло, а затем поворачиваюсь прямо к матери. Каждое слово, следующее за электрическим риффом, адресовано ей. Я не слышу, но вижу, как ее губы раскрываются в беззвучном вдохе, прежде чем я снова разворачиваюсь к покачивающейся толпе и признаюсь в том аду, в котором живу с тех пор, как всё случилось в Седоне. Сливаясь с музыкой, я позволяю этим нескольким минутам разорвать меня
