на Восточном побережье, лишь бы не дать ей поехать со мной в тур. И что хуже всего? Она это позволила.
Его план держать ее подальше от меня был холодным и расчетливым, будто ход в шахматах. Так он заставлял ее расплачиваться за любовь ко мне. Неделю назад она наконец вернулась домой. Но он и там не дал ей передышки, заставляя метаться между его требованиями и при этом полностью закрываясь от нее как от дочери. Я не сомневаюсь, что сейчас она просто старается умиротворить отца, надеясь в конце концов вернуться ко мне. А он в это время делает всё, чтобы ускорить ее будущее без меня, снова и снова вбивая клин между нами.
Что-то происходит, но я не могу понять, что именно. Сейчас мне кажется, что мы оба прячемся за вежливостью и осторожностью, стараясь уберечь друг друга от правды о том, что на самом деле происходит в наших жизнях. Она делает это куда сильнее, чем я. Потому что единственное, что я пока держу при себе, — это растущая, неуправляемая злость.
Она прячется, и я, блядь, ничего не могу с этим сделать. Иначе я могу ее потерять. Даже когда мы находим время, чтобы оставаться на связи при любой возможности, я чувствую, как нас уносит в разные стороны. И из-за того, что она этому не сопротивляется, у меня просто заканчиваются силы.
Я не могу воевать в одиночку. С момента нашей свадьбы мы ссорились всего два раза, и оба раза всё заканчивалось ее слезами и моими тихими извинениями, даже если я считал свою злость оправданной. Она ни разу даже не попыталась приехать ко мне, потому что верит, что всё еще может достучаться до своего отца.
Я скучаю по ней каждый день. Каждый божий день. И каждый день она уверяет меня, что по-прежнему любит меня. Я ей верю, но мне этого недостаточно, потому что я чувствую себя так, будто бьюсь вслепую. Тридцать лет назад Нейт соперничал с моим отцом за любовь женщины, которая была для него дороже всего. Сейчас история повторяется. Он снова делает то же самое. И на этот раз он выигрывает.
— Она приедет, — говорю я матери. — И тогда выбор будет за тобой: принять нас или нет.
— Это должно быть самым счастливым временем в твоей жизни, — мама качает головой, и в ее взгляде пустота. — Я так сильно хочу этого для тебя.
— Ага. Кажется, это называют медовым месяцем.
Я наконец перевожу взгляд на нее.
— Моя жена на днях не узнала мое тело в FaceTime, потому что Бенджи сходил на два концерта и набил мне татуировку, а я даже не подумал об этом сказать ей? Это, по-твоему, похоже на нормальный медовый месяц?
— Я вообще то про карьеру.
— Просто кайф, — сухо отвечаю я, делая глоток пива. — Разве не видно?
Тишина, которая повисает между нами, ранит нас обоих. Ее лицо искажается, глаза наполняются слезами.
— Мам, пожалуйста, не расстраивайся.
— А что, черт побери, мне остается делать? Я вообще не понимаю, как мне быть.
— Моя война с папой и с отцом моей жены. Я сейчас не в лучшем состоянии, — я откидываю голову на спинку дивана. — Поезжай обратно в отель, ладно? Выспись. Утром позавтракаем вместе перед тем, как мы выдвинемся.
— Ты злишься и на меня тоже. И срываешься на отце, потому что боишься подвергнуть мое здоровье риску. Ты годами так делаешь. Он тебе не враг.
— Мы всегда раним тех, кого любим, да? — мой смешок лишен всякого веселья.
— Истон, ты должен понять, что то, что ты сделал…
Она качает головой.
— Что? Что именно, мам? Потому что ты никогда не влюблялась и ни разу в жизни не принимала импульсивных решений?
— Господи, Истон. Ты правда думаешь, что я когда-нибудь могла представить такое? Для этого не существует никакого руководства. Мне жаль. Самое последнее, чего я когда-либо хотела, — чтобы ты женился на дочери моего бывшего жениха.
— И почему же? — выдыхаю я. — Я ведь никогда не знал всей истории. Я спрашивал тебя об этом еще несколько месяцев назад, и ты ушла от ответа. Ты даже не смогла произнести его имя. Я задал тот же вопрос папе. Он повел себя точно так же. Оказалось, я был не единственным. Вы врали всему миру, позволяя всем думать, будто у вас с отцом была романтическая рок-н-ролльная сказка. Ты полностью вычеркнула Нейта. Неудивительно, что он ненавидит вас обоих.
Она прижимает ладонь ко рту и говорит сквозь нее.
— Я не могу поверить, что ты только что сказал мне это.
— Он ведь сформировал тебя как писателя, разве нет?
— Безусловно, — отвечает она. — Значит, ты винишь меня в его реакции, но не в своих собственных поступках?
Я сжимаю кожу дивана, опуская взгляд.
— Я виню себя за то, что думал, будто нашим родителям не плевать на наше счастье настолько, чтобы вести себя как взрослые.
— Это несправедливо.
— Возможно, — я делаю глоток. — Но я не понимаю, что такого чертовски невозможного в том, чтобы вы вчетвером просто пережили это и дали нам с женой жить дальше.
Она опускает голову, тяжело вздыхает, затем открывает сумку, достает увесистый переплетенный сценарий и бросает мне на колени.
— Я исключила Нейта, потому что мой агент связался с ним, и он не захотел иметь к этому никакого отношения.
Я поднимаю сценарий и читаю название.
Drive.
Моя мама действительно написала эту гребаную книгу. И тебя в ней не было.
Была только та версия, которую ты знаешь.
— Ты правда написала книгу про них обоих? Там было не только про тебя и папу?
Она кивает.
— А отец это читал? — я поднимаю сценарий.
— Да. Он сам этого хотел.
— Господи…
— Сын, я люблю тебя больше, чем любую душу на этой земле. Я носила тебя под сердцем девять изнуряющих месяцев. Мы с твоим отцом дали тебе всё, что могли, как родители. Я без колебаний признаю, что ты мудр не по годам. Ты можешь написать и спеть хоть тысячу песен о том, как ты всё это видишь. Но сейчас это лишь твое восприятие и ничто больше. Пока ты сам через это не пройдешь, оно таким и останется.
Всё, что я сейчас слышу, — это монолог о том, как ты представляешь себе чужую жизнь, обращенный к человеку, который, черт возьми, эту жизнь прожил. Душу формирует опыт. Твой собственный опыт. А у тебя его пока недостаточно. Ты еще не прожил достаточно, чтобы твоя душа
