тоже. Жажда запретного. Яблоко с древа познания. Встречи украдкой, случайные касания, поцелуи в темноте. Кожа на коже. Одежда на полу. А после отмаливание грехов. Так и знала!
– Сблизился, – усмехаюсь я. – У вас это так называется?
– Я порол ее. Порой до крови. Чаще всего до крови. Бил, пока она не отключалась.
А вот это что-то новенькое.
– Против ее воли?
– Нет.
– Так ты… доминант? – Я морщусь, так нелепо это звучит.
– Садист. Однако я предпочитаю не навешивать на себя такие ярлыки. Я не принадлежу ни к какой субкультуре. Но если для твоего понимания так будет проще, то да. В последний раз это длилось полгода, пока ее мать не заметила шрамы на спине.
– Тебя не лишили сана. Почему?
– Для церкви это была очередная интрижка очередного священника. Католическая церковь веками закрывает на это глаза.
– Она была совершеннолетней?
– Нет.
– Сколько ей было?
– Семнадцать.
– Тебя могли посадить.
– Она убедила родителей не предъявлять обвинений. И, к счастью или к сожалению, священников не сажают. Их переводят, избавляются, пряча подальше их грязные секреты. Мое пребывание здесь – религиозная метафора стояния в углу. Я здесь, чтобы подумать обо всем, что натворил.
– И как успехи?
– Они есть.
Я прикусываю язык, чтобы не сказать: «Как жаль».
– Я не горжусь тем, что делал, и не считаю, что то, где нахожусь, худший исход для меня.
– Зачем?
– Зачем я бил ее? – Он задумывается. Уже знает ответ, но ему нужны силы, чтобы произнести его. – Потому что я хотел этого и она хотела этого.
Я замираю на пару секунд.
– Ее семья была очень религиозной, следила за ее невинностью и чистотой, но она хотела испытывать боль и принадлежать тому, кто подарит ее ей.
– Ты спал с ней?
Он выдыхает смешок.
– Иногда я забываю, что ты из того мира, Флоренс. Ты не можешь представить подчинения без секса, верно?
– Не могу представить, что семнадцатилетняя девушка не была влюблена в молодого священника.
– Ты тоже говоришь, что не была влюблена в Патрика. Тебе было семнадцать, когда вы познакомились.
– Поздравляю, преподобный, вы хорошо выполнили домашнее задание.
– Нет, Флоренс, все было не так. Секс здесь ни при чем. Это сложно.
– Уверена, я справлюсь.
– Нет. В твоих вопросах заключается глубокое непонимание личности садиста.
– Не увиливай от темы!
– Я не спал с ней и никогда бы этого не сделал.
– Потому что ты священник?
– Потому что она была несовершеннолетней. И я не любил ее, – он запинается, – не любил как женщину.
– Как же тогда?
– Как дочь, сестру, подругу – выбери любое слово, которое тебе нравится.
– Мне не нравится представлять, что я бью свою сестру.
– Как я и говорил, в мире нет исключительно плохих и хороших, а сам мир не черно-белый… Боль – зло, но порой необходимое. Боль – это жизнь. Для нее она была жизнью. Ее душевная боль превосходила физическую. Она потеряла сестру в автокатастрофе. Они были в машине вместе, но ей повезло, сестре – нет. Она говорила, что после ее смерти от нее словно оторвали часть.
– Она пробовала терапию?
– А ты?
Мне ставили разные диагнозы: посттравматическое стрессовое, депрессивное, тревожное, обсессивно-компульсивное расстройство – полки в ванной заставлены антидепрессантами, транквилизаторами и нейролептиками – я больше не принимаю их. Может, стоило бы? Я ходила на терапию и в группу для людей, страдающих посттравматическим расстройством. Им помогало. Я видела, как они сменяли друг друга, и хотела верить, что им помогло. Но не все шрамы можно залечить. Некоторые из них слишком глубоки. Даже для слез. И не все сломанные системы подлежат восстановлению. Я не подлежу. Единственное, что помогает, – это работа, алкоголь и воспоминания о прошлом. Но так как сейчас в арсенале только последнее, я вишу на волоске от того состояния, из которого вылезала годами после смерти Сида. Кеннел не должен знать о нем. Я стану более уязвимой, если он узнает.
– Если мне удастся спасти Молли, я буду счастлива и здорова. В той степени, которая мне доступна. Но речь не обо мне. Мы не должны говорить обо всем этом дерьме из моего прошлого.
– Мы в доме Господнем, Флоренс, – по-отечески журит он.
Я закатываю глаза.
– И ты хочешь, чтобы мы поговорили обо всем этом дерьме из моего прошлого?
– Мы в доме Господнем, преподобный, – подначиваю его я. – Так что было дальше?
– Она отказывалась от терапии. Когда-то она сидела так же, как и ты, по ту сторону и грозилась выброситься из окна, если боль не отпустит. До этого она пыталась уйти из жизни два раза. Я понимаю, это было неверным решением. Но тогда я верил, что моя тяга поможет облегчить ее боль…
– И это помогало?
– Да. Когда я бил ее, было больно, но не ее душе. Она нуждалась в физической боли, думала, что заслуживает ее. Но в итоге я просчитался и нарушил самое важное правило.
– Какое?
– Причинять боль – не вред.
– Разве есть разница?
– Боль – это синяки, кровоподтеки, шрамы – внешние проявления. Вред – оставлять синяки, кровоподтеки и шрамы душевные.
– Каким же образом ты нанес ей вред?
– Сделал зависимой от боли. И…
– И?
– Она влюбилась. Когда все вскрылось, я испытал облегчение в какой-то степени.
– Ты не мог это прекратить?
– Не хотел, но должен был.
– Почему?
– Потому что мне нужно было причинять боль.
– Тебе нравится насилие?
– Это неверный вопрос.
– Какой же верный?
– Это было моей сутью. Такой же, как твоей – неверие.
– Ты делал это только с ней?
– Нет.
– Ты причинял боль ради… удовольствия?
– Да.
– Значит, тебе нравится насилие, – заключаю я.
– Оно мне не нравится, но моей темной стороне – да. Она требует его.
– Ты ей потакаешь?
– Уже нет.
– Почему?
– Я никому не могу помочь таким образом. В итоге все становится только хуже. Я причиняю вред. Это отдаляет меня от Бога, от того представления о Боге, в которое я верю.
– Любовь, да? Но порой насилие и есть любовь, если обе стороны согласны и нет никаких препятствий…
– Но они были. Ее состояние и ее возраст – серьезные препятствия: она не знала, что творит, и не была к этому готова.
– Ты понимал это тогда?
– Нет.
– Но сейчас понимаешь. Ты хочешь к этому вернуться?
– Я не вернусь.
– Почему?
– Ты не знаешь этого, но насилие очень важный аспект моей жизни. Моя мать была жертвой насилия.
– Что случилось?
– Изнасилование. А через семь месяцев появился я.
Этим заявлением он словно наступает ботинком мне на грудь и одновременно сдавливает шею.
– Как ты узнал об этом?
– Она мне
