он. — Ты вся моя жизнь, и нет на этой земле ничего, абсолютно ничего такого, что могло бы стереть хотя бы крупицу моей любви к тебе.
Я пытаюсь справиться с рыданиями, но у меня не выходит, когда я чувствую, как ладонь мамы скользит по моей спине, а папа продолжает шептать мне.
— Прости, что я был таким ублюдком. С этим покончено.
Я чувствую, как он переводит взгляд на маму.
— Прости, детка.
Я продолжаю плакать в его объятиях, пока он говорит со мной обрывистым шепотом:
— Я просто… я думал, что мы ближе.
— Мы были. И мы есть, — хриплю я.
— Почему ты не пришла ко мне? Почему ты просто не спросила?
— Я хотела. Очень. Я должна была. Я знаю.
В объятиях отца и от его слов я наконец чувствую хоть какое-то подобие того покоя, по которому так отчаянно скучала. Когда мы отстраняемся друг от друга, я вижу в его глазах отраженный проблеск надежды. Он смотрит на меня с открытой, ничем не сдерживаемой любовью.
— Мы поговорим завтра, хорошо?
Я быстро киваю в знак согласия. Сердце ровно бьется в груди, и с плеч начинает сходить невероятная тяжесть. Возможно, понадобится еще время, но мне достаточно знать, что мы оба хотим разобраться и найти выход. Мы задерживаем взгляды, понимая это без слов, и в груди начинает распускаться надежда. Мысль о том, что миры, которые я так долго мечтала соединить, наконец могут стать одним целым, лишь усиливает эту надежду.
Вдыхая запах отца, окутанная теплом его зарождающегося прощения, я впервые с того момента, как мы оторвались от земли в Аризоне, делаю свой первый по-настоящему полный вдох.
Глава 58
Outside
Stained
Натали
Мои родители выходят из лимузина с чуть покрасневшими глазами, но с одинаковыми улыбками на лицах. Мы с мамой как могли подправили макияж с помощью «аварийного набора», который стилисты положили нам в клатчи. Я наблюдаю, как они поднимаются по устланной ковром лестнице, окруженные папарацци, и даю себе еще немного времени, чтобы собраться с эмоциями.
Глядя в окно, пока они позируют у входа в отель для нескольких снимков, я морально готовлюсь к длинному вечеру.
Даже с облегчением от мысли, что мои отношения с отцом еще можно спасти, в ближайшие часы мне всё равно придется вернуться к роли, которую я когда-то играла без всякого усилия — в жизни до того, как я влюбилась в Истона Крауна.
Во мне нарастает острая потребность переключиться на ту часть себя, которая ноет без перерыва. На сердце, каждый удар которого наполнен тоской по тому, кому оно принадлежит. Я расстегиваю клатч, проверяю телефон и вижу, что он так и не ответил на мое предыдущее сообщение. В груди словно проходит тонкая трещина. Он молчит намеренно. Очередное наказание. На мгновение я пытаюсь представить, где он сейчас, в своем мире, и о чем думает.
Тихий стук в окно лимузина заставляет меня вздрогнуть. Я поднимаю взгляд и вижу Джонатана, стоящего по ту сторону двери. Он выглядит эффектно в идеально сидящем смокинге. Я открываю дверь, и он наклоняется, быстро окидывает взглядом салон, а затем задерживает его на мне.
— Ты правда собираешься лишить публику этого зрелища на весь вечер?
— Нет, я просто…
— Тянешь время, — заканчивает он за меня. Его взгляд скользит по моему лицу, и мне становится ясно, что он видит всё без слов.
Еще до того, как меня фактически отстранили от работы в газете, мы с Джонатаном успели достаточно сблизиться, чтобы я поняла: оценка Рози насчет его тайной симпатии была недалека от истины. Джонатан человек закрытый, но слово «застенчивый» подходит ему куда больше, чем «отстраненный». За наше короткое время совместной работы, почти перешедшей в дружбу, он успел узнать меня достаточно, чтобы понимать, в каком состоянии сейчас нахожусь. А если уж на то пошло, заголовки, которые он наверняка видел и которые вовсю спекулируют на том, что мой брак — не более чем фикция, без сомнения, лишь усилили сочувствие в его взгляде.
— Ты запланировала весьма драматичное появление, — поддразнивает он, проводя большим пальцем под моим глазом, а потом показывает мне след туши, который я пропустила, и протягивает руку.
Когда я принимаю ее и выхожу из лимузина, нас накрывает разрозненный гул голосов фотографов. Я выдавливаю улыбку.
Джонатан внимательно смотрит на меня, пока мы поворачиваемся к ожидающему хаосу.
— Ради всего святого, хватит хандрить. Выпрями плечи, потому что в этом чертовом платье ты выглядишь убийственно.
Следуя его команде, я откидываю плечи назад. Он тут же ведет меня к лестнице, положив ладонь мне на поясницу. Я бросаю на него взгляд ровно в тот момент, когда он наклоняется ко мне с дьявольской ухмылкой.
— Я вообще-то надеялся на более мужественную, перепачканную тушью Золушку, которая спасет меня от того, чтобы выглядеть одиноким и жалким. Но ты тоже подойдешь.
Я выдыхаю сдавленный смешок и качаю головой, пораженная его прямотой, пока вспышки камер продолжают щелкать, а он сопровождает меня вверх по ступеням.
***
Спустя час после начала гала вечера во мне незаметно просыпается гордость, когда я вместе с несколькими другими гостями наблюдаю за тем, как танцуют мои родители. Папа улыбается маме, пока они медленно покачиваются на танцполе. В его глазах теплое, интимное веселье от чего-то, что она ему сказала. Этот взгляд безошибочно выдает мужчину, который знает каждую деталь женщины, которую держит в объятиях, потому что провел годы, запоминая ее. Я узнаю этот взгляд. Мой муж смотрит на меня точно так же. В эти несколько секунд, полностью погруженные друг в друга, они словно не замечают, что на них все смотрят.
Как же я могла быть такой слепой?
Возможно, их история и ее начало были не такой уж сказкой, какой я видела ее в тех письмах. А может, именно такой и были. То, что я не знаю всех подробностей их начала, не делает эту историю менее значимой.
Как бы всё ни начиналось, они почти четверть века строили жизнь вместе. А я, ослепленная этим, не проявила к ним достаточно доверия и не удержала свое любопытство от того, чтобы ранить то, что для них свято. Их брак. Брак, за который, я уверена, им приходилось бороться все эти годы, чтобы сохранить его.
Раскаяние накрывает меня, пока они продолжают танцевать, окруженные друзьями, коллегами и сотрудниками Speak. Наблюдая за ними, я думаю о том, было бы мне достаточно
