когда прикусит губу, когда выдохнет. Руками гладит мою спину, постанывает.
Закрываю глаза, заставляя себя отвечать.
А в башке — другая.
Ее ногти, царапающие мои плечи.
Ее стоны, срывающиеся на крик, когда вколачивал в неё хуй.
Движения моего тела становятся механическими.
Я, мать его, ответственно выполняю супружеский долг. Работаю. Как один из моих тракторов в поле — монотонно, бездумно, по заданной траектории. Вперед-назад. Надя подо мной дышит чаще, стонет. Правильно, выучено. Хочет доставить мне удовольствие. Хочет показать, что у нас все хорошо. Что мы — образцово-показательная семья.
А я нихуя не чувствую. В башке пустота и звон. Мое тело вроде бы здесь, с ней, член стоит, как положено, но я сам — далеко. Там, в тесном салоне «Гелика», в темноте чужого двора.
Примерно через пару минут, когда жена начинает слишком выразительно охать, понимаю, что ничего не выйдет. Я тупо не кончу. Не с ней. Не так.
И я сдаюсь. Перестаю бороться.
Закрываю глаза плотнее и разрешаю себе представить… ее.
Представляю, что это ее тонкие пальцы впиваются в мои плечи. Ее бедра сжимают мои. Вспоминаю, как она смотрела — со злостью, с вызовом, с болью. Я ее запах в ноздрях до сих пор чувствую — что-то цветочное, колкое. Представляю, как вхожу в нее — не в податливое, знакомое тело жены, а в ее узкое, горячее, сопротивляющееся нутро.
И все меняется.
Кровь ударяет в пах. Дыхание сбивается. Начинаю двигаться быстрее, жестче. Уже не для Нади, а для той, другой. Для своего токсичного призрака. Жена подхватывает мой ритм, думая, что это я наконец-то завелся. Стонет громче, обнимает крепче.
А я уже не здесь. Я трахаю воспоминание.
Вбиваюсь в жену, а вижу ее лицо. Кончаю с острым ощущением ее языка у себя во рту. И в момент оргазма, в этой слепящей вспышке, накрывает омерзение к самому себе.
Я скатываюсь с Нади, хватаюсь за сигарету. В квартире никогда не курю, но сейчас остро нужно хоть чем-нибудь перебить вкус незнакомки во рту. Кажется, если жена поднимет взгляд — у меня, сука, на лбу все будет написано. Но Надя подлезает мне под подмышку, гладит по животу и заводит рассказ о том, что я уже давно не возил ее никуда к морю.
А я чувствую себя грязным. Как будто изменил им обеим одновременно.
Глава пятая: Сола
Шесть десять утра.
Раньше в это время я видела третий сон, теперь — стою на кухне, и утреннее солнце, еще бледное и нерешительное, пробивается сквозь жалюзи, рисуя на полу полосатую зебру. Пахнет свежемолотым кофе и беконом. На идеально сервированном столе — два комплекта посуды.
Все правильно.
Все красиво.
Идеальное утро идеальной семьи.
Я стала жаворонком — это мое покаяние и наказание. Жду, когда станет легче, а становится только хуже. Кажется, что теперь даже красивые ломтики мяса на сковороде шипят с осуждением.
Но все равно продолжаю свое самобичевание, правда, уже почти ни на что не надеясь. Каждое утро просыпаюсь за час до будильника Сергея и иду на кухню. Готовлю ему завтрак, выжимаю сок, завариваю его любимый кенийский кофе. Делаю все то, что раньше делала только по выходным и по настроению. Теперь это — мой маленький ритуал омовения от грязи.
После всех манипуляций с завтраком, тру столешницу до блеска, словно могу так же оттереть мерзость с души. Раскладываю на тарелки омлет и бекон с симметрией, достойной архитектурного проекта.
Это самообман — я все прекрасно понимаю. Как и то, что моя вина — это не пятно, которое можно отстирать. Это грязь под кожей. Невидимая, но ощущающаяся каждую секунду.
Моя маленькая уродливая месть ни за что, воняет полынью, табаком и двумя слишком бурными оргазмами.
Я слышу тихие шаги в коридоре и машинально замираю у плиты, спиной к двери.
Раньше я бы улыбнулась ему, сонному и растрепанному, обняла, чмокнула в щеку, сказала бы, что он колючий, как будто не брился с прошлого года. Теперь я боюсь смотреть ему в глаза, чтобы не сделать то единственное, что нужно было сделать еще неделю назад.
Серёжка, любимый мой, единственный, я была с другим мужчиной… но это ничего не значит, слышишь?! Это просто чудовищная ошибка, я так виновата перед тобой! Я одна во всем виновата!
Муж подходит сзади, и я чувствую его тепло еще до того, как он до меня дотрагивается. Ладони мягко и осторожно ложатся мне на талию, подбородок — на плечо, и его щетина, совсем не колючая, щекочет шею.
— М-м-м… пахнет так, что можно умереть от счастья, — мурлычет Серёжка хриплым ото сна голосом.
Целует меня в шею. Легко, почти невесомо. Всегда нежно и с заботой, всегда — чуть-чуть «недо-», чем «пере-».
А мое тело напрягается, как струна, простреливает огненной спицей боли от копчика до затылка, потому что в этот момент милой семейной идиллии… помнит совсем другие губы — жесткие, требовательные. Помнит укус над ключицей, который я старательно замазываю тоналкой. А рот помнит требовательный язык, хозяйничавший внутри так, как за десять лет брака не хозяйничал язык моего любимого мужа.
Я вздрагиваю.
Сергей тут же реагирует, потому что всегда чутко замечает малейшие изменения во мне.
Я не спалилась за эту неделю только потому, что сейчас посевная и он бывает дома только чтобы спать и завтракать. Всегда ненавидела этот период, хоть и понимала, что это его работа и что все это — для нас. Старалась не лезть с упреками. Кто бы подумал, что наступит время, когда даже этого часа утром мне будет слишком много?
— Замерзла? — Муж обнимает меня крепче, прижимает спиной к своей груди.
Его тело — стройное, подтянутое, идеально знакомое. Родное.
В его объятиях я всегда чувствовала себя уютно.
А сейчас этот уют ощущается как тюрьма, потому что я больше не имею на все это права. То, что раньше исцеляло меня от всего на свете, теперь ранит, как кислота.
Он не он.
Рядом с Серёжкой я физически ощущаю пропасть между ними. Сергей — как теплое, отполированное годами любви дерево. Незнакомец — как холодный, грубый гранит. Скала, об которую я разбилась.
Руки мужа соскальзывают на мои бедра, сжимают их нежно, но настойчиво.
Он прижимается плотнее.
Чувствую его утреннее желание.
Раньше это было нашей маленькой традицией — быстрый, сонный утренний секс на кухне, пока готовится кофе. Это было весело, спонтанно и очень интимно. Иногда — бурно, так, что
