я почему-то его избранная наперсница. Это пьянит.
— Признайся, — говорит он. — Тебе это нравится, — я делаю глоток напитка, чтобы не отвечать, но он видит ответ в моих глазах, потому что улыбается шире. — Конечно, нравится.
— Знаешь, я называла тебя про себя «парень с орешками» в первую ночь нашей встречи?
— Парень с орешками?
— Это правда.
— Как тот маленький парень в цилиндре? Мистер Орешек?
Я пожимаю плечами.
— Ты предложил мне орешки, когда мы впервые встретились.
— Это был хороший ледокол, — говорит он. — Не предполагалось, что это станет прозвищем. Надеюсь, ты больше никогда так обо мне не думала. Парень с орешками, — бормочет он. — Какое унижение.
— Неплохое прозвище, между прочим.
— Оно ужасно.
— У меня в отделе тоже появилось прозвище.
Его глаза сияют.
— Правда, мелкая?
— Уф, — стону я. — Только не это.
— Мне нравится, что ты это ненавидишь.
— А мне нравится, что тебе это нравится.
— Косвенно, — говорит он. — А теперь скажи, какое у тебя прозвище в редакции.
Я смотрю на свой бокал и провожу пальцем по краю. Мое признание вдруг кажется глупым. Я ведь получила его за то, что возражала ему.
— Зажигалка, — говорю я.
Он усмехается.
— Ты и коллегам указываешь на их манеры, Одри? Или только начальству?
Румянец заливает мои щеки.
— Я не знаю, что на меня нашло в ту первую ночь, когда мы встретились. Или на том общем собрании, если уж на то пошло. Обычно я не такая… прямолинейная.
— Думаю, это ложь, — говорит он. — Ты, наверное, часто заводишься. Думаю, это необходимо, чтобы работать журналистом-расследователем.
— Да, но это в основном у меня в голове. Я редко действую. Не как эти великие, — говорю я, обводя рукой смешавшихся гостей. — Ты видел, что Дин Аллен здесь? Он прожил год с ополченцами, чтобы получить максимально точный репортаж. Он был там, в окопах и в грязи, и получил за это Пулитцера.
— Этого ты хочешь? Погружаться с головой в свои истории?
Я киваю.
— Да. Я еще не делала этого, по-настоящему… но однажды.
— Что ж, войн для репортажей хватает, — сухо говорит Картер. — Хотя мысль о том, что ты будешь год ночевать с ополченцами в джунглях, не особо успокаивает.
Я закатываю глаза.
— Как будто у тебя есть время волноваться о простом сотруднике.
— О простом сотруднике — нет, — признает он. — Но о друге? Да.
Я улыбаюсь ему. Может, это шампанское, а может, адреналин от пребывания в этом прекрасном месте, но мои слова льются свободнее, чем следовало бы.
— Прости, что я так сурово тебя осуждала раньше.
Лицо Картера становится непроницаемым.
— Ты о «Globe»?
— Да. Мне все еще не нравятся твои методы, и я все еще… волнуюсь, но мне не стоило предполагать, что ты желаешь газете худшего.
— Я не желаю, — говорит он, встречаясь со мной взглядом. Золото в его глазах кажется жидким. — Я и сам в последнее время заинтересовался расследовательской стороной дела.
— Правда?
— Да. Один друг сказал мне, что расследовательская журналистика — четвертая власть. Защитник демократии и неотъемлемая часть гражданского общества.
Я улыбаюсь ему.
— Друг сказал, да? Похоже на умную женщину.
— У нее бывают моменты, — говорит Картер. Он опирается локтями о барную стойку, поворачиваясь к толпе. Стоя плечом к плечу со мной. — Я хотел спросить твое мнение о «Globe» и некоторых изменениях, которые я рассматриваю.
Мои ладони мгновенно становятся липкими вокруг бокала с шампанским.
— О?
Я не хочу быть причиной чьих-то увольнений, и все же шанс повлиять, реально помочь изменить лицо «Globe», это больше, чем может отвергнуть любой амбициозный младший репортер.
И я ненавижу это, но балласт действительно есть. Я проработала там достаточно долго, чтобы теперь это видеть. Я открываю рот, чтобы признать это.
— Но не сейчас, — говорит Картер. — Было бы нечестно с моей стороны выуживать из тебя бизнес-секреты, когда ты на третьем бокале.
— На втором, — говорю я.
— Конечно, мелкая.
Я смеюсь на этот раз, двигаясь так, что наши локти соприкасаются.
— Итак, кого из красивых женщин здесь ты привел как спутницу?
— С чего ты взяла, что я пришел с кем-то?
— Да ладно, Картер, — говорю я. — Как будто ты посещаешь такое мероприятие один.
Он фыркает.
— Ты права. Обычно мне нужен надзиратель. Может, сиделка. Вот что происходит, когда достигаешь моего почтенного возраста.
— Ты всего на шесть лет старше меня.
— Не волнуйся, — говорит он. — Со временем ты достигнешь моего уровня мудрости.
— Разве мудрость не приходит со смирением?
— Это распространенный миф, — говорит он. — Рад его развеять.
Моя улыбка вот-вот готова перерасти в смех, радость поднимается в груди, как пузырьки шампанского в бокале.
— Ты самый нелепый мужчина, которого я когда-либо встречала.
— Превосходная степень, и так рано в нашей дружбе?
— Прости, — говорю я, снова толкая его локтем. — Дальше будет только хуже.
— Ничего страшного. У нас был хороший период, — говорит он. А затем, произнесит себе под нос. — Парень с орешками.
— Так, без спутницы?
Он молчит мгновение, но его голос, когда он снова говорит, такой же гладкий, как всегда.
— Я не сказал, что пришел без спутницы. Но она ушла некоторое время назад.
В груди возникает краткий укол чего-то. Разочарование, возможно, даже если это не имеет смысла. Не то чтобы я была его единственной наперсницей или другом, я точно не его спутница.
— Ты хорошо умеешь обрывать свои свидания, — говорю я вместо этого, игриво. — Ты сделал это и в ночь нашего знакомства, помнишь?
На этот раз его улыбка согревает глаза до янтарного цвета.
— Только когда появляешься ты.
Я смеюсь над абсурдностью.
— Верно. Ты слишком обаятельный, знаешь. Нельзя применять это на друзьях, не говоря уже о сотрудницах.
— Прости. Я не умею это отключать.
— Не надо, — говорю я, снова толкая его локтем. Он большой и надежный рядом, выше большинства и красивее всех. — Это для меня хорошая практика, знаешь. Я не зажимаюсь рядом с тобой так, как на свиданиях. Если бы я всегда могла быть такой.
Картер смотрит на меня долгим взглядом.
— Разве твое свидание с учителем музыки не завтра? Вы перенесли.
— Да, — говорю я, подавляя нервный ком в животе. На данном этапе это уже инстинкт, появляющийся при слове «свидание». Хотелось бы, чтобы это называли как-то иначе.
Как-то с меньшими ожиданиями.
— Хотя я более чем счастлив быть твоей подопытной свинкой, — говорит он. — Ты правда не нервничаешь рядом со мной?
— Нет, — говорю я с усмешкой. Мысль о нем, вечно саркастичном и улыбающемся, красивом и богатом, встречающемся со мной, нелепа. Он настолько прочно находится вне рамок романтических возможностей.
Он усмехается и демонстрирует ямочку на щеке,
