должен быть.
– Мужем?
– Если кто-нибудь еще заговорит со мной об этом, я проткну его этими вилами.
– Почему? Мия вроде ничего.
– Только на вид.
– Что это значит?
– Она чтит Доктора и его устои. Все, что она делает, она делает по воле Господа. Ленни убил бы меня за такие слова, но в голове у нее полная каша из того, что она услышала на службах и прочитала в Библии. Такая же, как когда-то была у Синтии. Но она это переросла – Мия не перерастет.
– Почему?
– Она не увидит внешнего мира.
– Почему они решили вас поженить?
– Не они, она – моя тетка. Она хотела, чтобы я поскорее женился, и напела об этом в уши Доктору. Они – две стороны одной медали.
– Зачем ей это?
– Рассчитывала меня исправить. Думает, я поехавший.
– А ты поехавший?
– Я постоянно один и что-то прячу.
– Тогда я тоже поехавшая.
– Многие так думают.
– Почему ты не уехал? Пит говорит, что Синтия возвращалась, чтобы забрать тебя.
– Это было два года назад.
– И?
Он задумывается. На скулах ходят желваки, рука сильнее сжимает вилы. И в этом лице, сосредоточенном и серьезном, внезапно проглядывает призрак Синтии – мне хочется верить, что жизнь, наполненная испытаниями, дается только особенным людям.
– Здесь моя семья – мои друзья. Они все для меня. Знаю, это звучит глупо…
– Нет, вовсе нет. Я понимаю. Я тоже осталась бы ради некоторых людей.
– Ты и остаешься. Ради некоторых людей.
– Вы с Синтией общаетесь?
– Раньше общались, но тайно: тайные звонки, тайные письма. Моя тетка считает ее предательницей. С тех пор как она уехала в последний раз, мы утратили связь. Думаю, и она теперь считает меня поехавшим.
– Нет, она так не считает.
– Откуда ты знаешь?
– Она же верующая, – говорю я, и мы оба усмехаемся. – Она ведь все еще верит?
– Да, но перестрелка в школе подкосила ее, и внешний мир поубавил ее пыл.
– Она вернется?
– Вряд ли.
– Да, у нее всегда это было.
– Это?
– Знание, когда нужно удалиться.
– Я люблю ее. Не потому, что она моя сестра. Просто она хороший человек. Я рад, что она осталась жива. Иногда мне кажется, что… – Он качает головой.
– Нет, скажи. Пожалуйста.
– Что Сид винил себя в смерти нашего отца, считал себя убийцей и пожертвовал жизнью, чтобы расплатиться за грехи. Но, наверное, это полный бред.
– Мы этого уже не узнаем. Но это не лишено смысла. Сид был…
– …братом Питера. И он тоже любил его.
– Поэтому он отдалился от тебя?
– Не только поэтому, но в том числе. В голове Питера существует очень сложная схема. Мне неизвестны все ее ответвления, даже ему самому неизвестны.
– Почему ты так честен со мной?
– Я помню, что ты сделала для нас в тот День благодарения. Ты и Сид. И я ценю это.
– Я не хотела его смерти. Я этим не горжусь.
– Как и я.
– Когда я была у Доктора, он вынудил признаться в убийстве.
– И меня.
– Он как-то использовал это против тебя?
– Нет, я нелюдим, послушен. Он будет молчать, пока я буду покорен.
– Но что, если все узнают?
– Тогда мы попадем на религиозное собрание или на кладбище, смотря как он это представит.
– И тебе не страшно?
– Меня бы уже не было в живых, если бы я боялся всего, что может совершить Йенс. К тому же… Этого не стоит говорить, но все, кто остается в Корке, готовы к смерти.
17
Лампа горит на первом этаже в гостиной. Я улыбаюсь сама себе. Кеннел ждет меня. Дверь открыта, и я беспрепятственно вхожу в дом. Когда-то Патрик говорил, что это и мой дом тоже, и на миг я это ощущаю: во всем есть его частичка – в корешках книг, в старой посуде, в эркерном окне и в пламени камина. Кеннел шуршит на кухне. В кресле покоится книга «Жизнь Христа» Фултона Шина. Кеннел приносит две чашки и ставит их на столик.
– Отравишь?
– Только если попросишь.
– Твоя настольная книга? – Я беру ее в руки, поворачивая обложкой к нему.
– Нет. Вообще-то это твой подарок на день рождения. Все никак не мог отдать.
– Ты не оставляешь попыток обратить меня в веру?
– Вера здесь ни при чем. Открой.
Я тщетно пытаюсь подавить едкую улыбочку, но она тут же сползает с лица, когда я вижу, что на первой странице написано: «Духовка Сильвии Плат».
– Но как?
– Я переклеил обложку. На всякий случай. Так что никто не заподозрит, что ты читаешь запрещенную литературу.
– Где ты ее откопал? Их выпустили таким ограниченным тиражом, что, наверное, даже не всем авторам достался экземпляр.
– Да? – хмыкает он. – Тебе стоило сказать мне об этом раньше, потому что я искал новый экземпляр, когда выезжал в город, но не нашел. Этот принадлежал Патрику. Посмотри на загнутые страницы.
Кеннел садится в кресло, я устраиваюсь в соседнем, подавляя желание поморщиться от боли – спина все еще болит, – и пролистываю до тех страниц, которые когда-то загнул Патрик.
– Это, – голос срывается, – мои стихи.
– Да, текст прилично стерся. Он часто перечитывал их.
Я захлопываю книгу и выдыхаю, прикусываю губу чуть ли не до крови. Я не знала, что у него есть экземпляр. Он никогда не говорил об этом.
– Ты читал их?
Его лицо приобретает озорное выражение, и он цитирует, глядя в пространство:
Над крышей взметнулась душа, погибает,
Божественный свет вдали замечает,
Стремится к нему, но не поспевает
И падает, плачет, на дне загнивает,
Надеется выбраться, в веру ныряет,
Впитает все то, что, по слухам, спасает;
Все молится, просит пощады, не знает,
Что жизнь такова и добро проиграет.
– Замечательная работа, преподобный.
– Ты пишешь?
– Нет, это было временное помешательство.
– Помешательство? В тебе есть потенциал.
– Я написала эти стихи, потому что была под большим впечатлением от… города. – Я хочу назвать имя, но прикусываю язык.
Улыбка сходит с его лица – он знает, что я хотела сказать на самом деле. Я откладываю книгу и отпиваю глоток чая в попытке подавить внезапную неловкость.
– Спасибо, Кеннел. Это очень ценная книга.
– Почему он так много значит для тебя? Сколько ты его знала?
– Около восьми месяцев.
– Около восьми, – кивает он. – Семь лет назад ты была знакома с юношей в течение восьми месяцев, и он до сих пор тебя не отпускает?
– Все не так.
Он вскидывает брови.
– Технически, конечно, так, но он был единственным человеком, который осознанно и бескорыстно любил меня. Он вообще любил людей. У него
