ты не нарушал целибат?
– Нет.
– Но как же те женщины…
– …которых я бил? Тебе интересно, проникал ли я в их тела? Нет, только в души.
– То есть до того как стать священником, ты имел единичный опыт?
– Нет, девушек было несколько.
– Разве ты не любил никого из них?
– Нет.
– Они были настолько плохи?
– Нет. Просто я не подходил им, а они мне. Любовь – очень сильное слово. Я не думал, что могу любить женщину как мужчина. Эта душевная немота – одна из причин, по которой я стал священником.
– Кеннел…
Он встает. Двери в откровенность закрылись. Не проскользнет и полоска света.
– Уже поздно, Флоренс. Тебе пора.
– Больше не хочешь меня видеть?
– Напротив, я хочу видеть тебя слишком сильно. Прошу.
– Да, преподобный, у вас обет.
Я тоже поднимаюсь на ноги и провожу по обложке «Жизни Христа», лежащей на кофейном столике между нами.
– Возьми ее.
– Нет, пусть будет у тебя. Можешь перечитывать ее, когда снова захочешь увидеть меня слишком сильно.
Он смотрит исподлобья. Его взгляд, красивое, но бескровное лицо. Раненый мальчишка. Мне хочется утешить его.
– Да, Флоренс. Ты права. В твоем присутствии я забываю, что я священник. Однако я священник.
– Тогда, преподобный, я вас оставлю.
Он пытается взять меня за руку, удержать, но я не позволяю. То уходи, то останься. То ближе, то дальше. Меня укачивает.
– Ты прогоняешь меня и сам же вынуждаешь остаться.
– Не прогоняю. Я хотел бы, чтобы ты осталась, но мы оба знаем, что не готовы к этому.
– Потому что ты священник?
– Нет. Потому что ты тоже хранишь обет.
18
Согласно Данте, те, кто попадает на девятый круг – предатели родных, родины и близких, – вмерзают в лед по шею. Не в силах пошевелиться, они страдают от вечных мук холода. И Корк знает об этом. Знает, что я предатель. Зима наступает резко – все заваливает снегом, покрывается коркой льда, что блестит в редких солнечных лучах. Нил не успевает сбивать сосульки с крыши. Топить камин круглые сутки нельзя – дров много, но запас не бесконечен. Я кутаюсь в старые свитеры Джейн, во все, что дала Хелен, – я обречена мерзнуть здесь навеки.
Сдаться. Кеннел считает это хорошим решением. И порой я сдаюсь зиме. Выхожу на улицу, ничего не надевая поверх свитера, и стою на крыльце до тех пор, пока не немеют пальцы и щеки. Вдыхаю морозный воздух в попытке промерзнуть до костей. Может быть, так ты заберешь меня скорее? Я любила тебя. Я люблю тебя. Но по ночам мне снится преподобный Кеннел. Его руки, его лицо – его прекрасное лицо. Он становится передо мной на колени – хочет быть в моей власти. Я тоже этого хочу, но боюсь причинить Сиду боль. Боюсь причинить боль себе, той части себя, которая празднует дни рождения двадцать второго июня, не ест цитрусовые и читает Шекспира. Она уйдет, если я сдамся Кеннелу? Если она уйдет, что же от меня останется?
Миссис Прикли. Теперь я замужняя дама, и местные женщины допускают меня в свой круг. Они не доверяют мне, но по крайней мере не затыкаются сразу же, когда я появляюсь в поле зрения. Я больше не угроза. Только самой себе.
Впрочем, к общению с местными я не стремлюсь. Разве что с Сарой. Она важна для меня. Чем бы это ни было – предсмертной агонией или клинической смертью, мы пережили это вместе. Хелен знает, что, если поставить нас в пару, мы сделаем все быстро и тихо. С того религиозного собрания, не учитывая приветствия и прощания, мы сказали друг другу семь слов – я считала, но каким-то неведомым образом между нами возникла странная, безмолвная, но очень прочная связь. Я готова слушать, но она пока не готова говорить, и я жду. Буду ждать, сколько потребуется.
Камин в доме Нила – я не решаюсь назвать его нашим – держит на меня зуб. Я не могу развести огонь, пытаюсь уложить бревна то так, то этак – подбрасываю новые, но пламя вспыхивает и тут же затухает.
– Тебе помочь?
– А разве не видно, как отлично я справляюсь?
Я передаю ему кочергу, и через каких-то пять минут огонь разгорается и, что самое главное, не тухнет.
– Магия вне Хогвартса.
– Всегда пожалуйста. – Он улыбается уголком губ – улыбка никогда не добирается до глаз.
– Прости меня.
Мой голос заставляет его остановиться в проходе и обернуться.
– За то, что оставила невымытую тарелку в раковине и все присохло?
Я извиняюсь перед ним каждый день, и каждый день он использует остроумие, чтобы не говорить со мной о том, что болит, что разрывает его на части.
– Ты знаешь за что. Ты не спишь по ночам. Я слышу, как скрипят половицы, когда ты встаешь.
– Я уже немолод, Флоренс.
– Не нужно, Нил. Не держи оборону. Только не со мной.
– Ты знаешь, что это был и мой выбор.
– Да, мистер Прикли.
– Да, миссис Прикли.
Если бы семнадцатилетней Флоренс Вёрстайл сказали, что этот суровый учитель литературы и английского станет ее другом, а потом и мужем, она бы покатилась со смеху. Но сейчас это так правильно, так естественно: две разбитые души под одной крышей. Мы погибли бы от тоски по призракам прошлого, если бы оказались порознь.
Я быстро сокращаю расстояние между нами, прижимаюсь к его груди, к кремовому свитеру – он такой мягкий – в его объятиях так хорошо. Его сердце мерно бьется. Он растерян, но все же опускает руки на мою спину.
– Я хочу кое-что сказать, – говорю я, нехотя отстраняясь.
– Флоренс… нет. – Он пытается оттолкнуть меня, отступить, но я хватаю его за плечи.
– Нет, послушай. Я не сказала этого очень многим людям. Тем, кто был мне по-настоящему дорог. Но тебе скажу. – Я знаю слова, но ищу смелости, чтобы их произнести. – Я люблю тебя.
Его глаза влажнеют.
– Это предназначается не мне.
– Тебе, Нил. Тебе! Я ценю все, что ты сделал для меня, и все, что делаешь. Это не просто слова… я…
Он прижимает меня к себе, не позволяя больше сказать, но я не противлюсь. Его сильные, но нежные отцовские объятия – все, что мне сейчас нужно.
– Я тоже люблю тебя, Флоренс, – говорит он почти неслышно, но я слышу. Его дыхание щекочет мои волосы, а потом он отстраняется и мигом утирает скупые слезы.
– Ты можешь поплакать, если хочешь…
– У меня нет любимых учеников, мисс Вёрстайл. И я все еще жду вашего
