разговаривал с мамой и ее друзьями. Иногда пел вместе с ними, играл на гитаре. Иногда он казался таким счастливым, что я думала: может быть, он останется с нами навсегда. Но он уезжал. Он всегда говорил, что ему нужно вернуться на ферму, но он обязательно приедет к нам еще не раз.
Однажды он появился, когда мы играли на улице, в поле за маминым домом. Это было на следующий день после нашего дня рождения, нам тогда исполнилось четыре года! Мы с Хендриксом увидели, как папа подъезжает, и уже собрались бежать к его грузовичку, чтобы скорее обнять. Но когда он выбрался из кабины, мне стало страшно – папа выглядел очень сердитым. Он даже не поздоровался с нами. Только сказал:
– Почему вы гуляете одни, без присмотра? – В его голосе было столько злости, что он будто прожигал словами дыру в воздухе. – Что происходит, скажите на милость. Вы оба грязные по уши. У тебя волосы спутались в колтуны, а ты вообще голая.
– Я не голая, – резко заявила я. – На мне королевское платье. Ты его просто не видишь.
Он подхватил нас на руки, но не ласково, а сердито и грубо. Пряжка на его ремне оцарапала мне ногу. Я завертелась, пытаясь вырваться, но он держал крепко: одной рукой меня, другой – Хендрикса.
– Ты гуляешь в одних трусах, – сказал он. – Маленьким детям опасно гулять на улице без присмотра! – Он потащил нас к дому. – Джанет! Где ты там? Выходи! Черт возьми, Тенадж! Или как ты себя называешь!
Он поднялся на крыльцо и поставил нас на ноги, почти швырнул.
Папа держал руки у нас на макушках, чтобы мы не убежали.
Мы никогда в жизни не видели его таким сердитым. Я буквально застыла от потрясения.
– Что тут за шум? – спросила мама, выходя на крыльцо. Она улыбалась, глядя на папу, словно ей совсем не было страшно. – Роберт, я и не знала, что ты собирался приехать! Заходи в дом. Хочешь чего-нибудь выпить с дороги?
Я ни разу не видела, чтобы мама о чем-нибудь беспокоилась. И в тот день она тоже не беспокоилась. Ее все любили. Она носила длинные летящие платья и постоянно подбирала с земли всякие интересные штуки, которые скручивала или склеивала друг с другом. Потом продавала свои работы на ярмарках, где у нее был киоск; люди к ней всегда подходили и покупали что-то необычное, гладили нашу собаку Блестку и разговаривали со мной и Хендриксом. Мы собирали на улице разные «дары природы»: перья и камушки, разноцветные стекляшки и кусочки металла – и отдавали их маме. Она внимательно рассматривала и говорила тихим, мягким голосом: «Ух ты! Просто восторг! Спасибо вам, мои маленькие ягнятки». Как она только нас ни называла! Мы были ягнятками, сладкими пирожками, лакомыми кусочками, милашками и славными пупсиками. Хендрикс мог быть курочкой Хенни-Пенни, а я – либо Крошечкой, либо Флёнси, потому что именно так Хендрикс произносил мое имя. Мама всегда была очень спокойной и мягкой. Ее теплая гладкая кожа, казалось, была сделана из карамели. Однажды на ярмарке какой-то мужчина угостил нас сахарной ватой, и я подумала, что эта вата похожа на мамины объятия – такая же легкая, сладкая и мягкая. А мамин голос, когда она пела нам колыбельные или звала поиграть, звучал просто волшебно. Она жила в окружении света и ярких красок. На оконной раме в ее гостиной вращался на ниточке кусочек стекла, рассыпая по полу радужные переливы.
Я знала, что мама все исправит. Она так дружелюбно ему улыбалась. Сейчас она все исправит, и папа больше не будет злиться.
– Роберт? Милый? Давайте мы все войдем в дом и спокойно поговорим.
Но он был слишком зол. Он кричал, что она разрешает нам играть на улице без присмотра, что здесь нам угрожает опасность, что мы заросли грязью и ходим по улице полуголые. А она возражала, что у нас все хорошо, что мы счастливы и довольны. Но он даже не дал ей договорить, отвел нас в кабину грузовичка и велел сидеть там, а сам пошел в дом вместе с мамой. Мы с Хендриксом сидели в кабине тихо как мышки, но сиденье было горячим и жгло наши голые ноги, поэтому вскоре мы выбрались наружу и развалились на земле. Хендрикс плакал и говорил, что нам надо бежать и спасаться, но я была с ним не согласна.
Я сказала ему, что мама прогонит всю папину злость. Все будет хорошо. Мама знает, как все исправить. Ведь когда мы хотели есть или были сильно уставшими или обиженными на нее из-за того, что у нее много работы и она мало играет с нами, у мамы всегда были нужные слова и вкусная еда. Она подолгу сидела с нами и расчесывала наши волосы пальцами. Мама всегда разговаривала с нами и смеялась.
– Мне он не нравится, – нахмурился Хендрикс.
– Мама сейчас все исправит, – уверяла я. – Он любит маму. Я видела, как он однажды ее поцеловал.
Мы наблюдали за дверью в дом. До нас доносились крики, а потом мамин друг по имени Кук, который любил варить суп, вышел из дома и уселся в свою машину. Нас он, кажется, и не заметил. Когда он завел двигатель и сдал назад, Хендрикс привстал, чтобы посмотреть, куда тот поедет. Раздался пронзительный визг тормозов, Кук выскочил из машины посмотреть, все ли с нами в порядке. Все было в порядке. Мы сидели в сторонке, и он не задел бы нас, даже если бы не увидел. Но после этого все стало совсем плохо. Во двор выскочил папа. Он что-то кричал и размахивал руками. Мама вышла следом и пыталась успокоить его, но уже ничего не помогало. Он прямо трясся от злости и кричал, что нас чуть не убили. Наша соседка, милая женщина по имени Петал, забрала меня и брата к себе домой и накормила обедом, а чуть позже, когда мы играли и рисовали картинки, пришел наш папа и объявил, что мы уезжаем с ним.
– Мама тоже поедет? – спросила я.
Он сказал «нет», а я уперла руки в бока и уставилась на папу, пытаясь казаться суровой:
– Пусть мама тоже поедет!
– Все, разговоры окончены, – отрезал он. – Пойдем со мной.
– Почему ты нас забираешь? – крикнула я.
Папа ответил, что так будет лучше. Я пыталась ему объяснить, что мы вовсе не грязные, и что нам нравится гулять на улице в одних трусах, и что мы не хотим ехать с ним, но он,
