его распять? Распять, как Христа?
Я подаюсь вперед, Роберт пытается схватить меня за локоть, но я вырываюсь.
– Не делайте этого!
– Миссис Прикли! – громогласно объявляет Йенс и уже тише добавляет: – Флоренс, мы понимаем, что тебе больно это слышать, но такова воля Господа.
– Вы распнете его?
– Все верно. – Он оборачивается и смотрит на крест, на котором никогда не было Христа – теперь будет. – На этом кресте. Мы пробьем ему запястья и ноги и оставим, чтобы его тело ослабло и его покинули бесы, которые в нем давно поселились.
– Его тело покинет и душа…
– Все в руках Господа.
Бей, беги или замри. Я отчаянно хочу ударить его по самодовольной морде, но не успеваю двинуться – Доктор кивает и меня хватают несколько мужчин, тех самых, которые когда-то сидели напротив и были готовы взять меня в жены. Они заставляют встать на колени и давят на плечи, не позволяя подняться.
Скрипят дверные петли, и в зал вносят Нила. Я могу лишь догадываться, что это он. На нем набедренная повязка, и каждый из присутствующих видит измученное тело в синяках и кровоподтеках. Голову венчает терновый венок. Шипы вонзились в лоб. Его глаза застилает кровь, мои – слезы. Что они с ним сотворили?
Тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице. И сказал им Пилат: се, Человек!
– Помолитесь же за душу этого грешника, дабы Господь простил ему грехи.
Мужчины передают меня в руки Кеннела – его хватка не менее сильная, железная. Ни сострадания, ни мягкости.
Крест такой тяжелый, что трое мужчин едва опускают его. Один из них – Джонатан Арго.
Дыхание преподобного на щеке:
– Прошу, Флоренс, не делай глупостей… Сдаться – это не всегда плохо.
Нила укладывают на крест. Йенсу подают молоток и два огромных гвоздя. Он всесилен. Он всемогущ. Он разорвет его тело и душу в клочья. Все знают это, но никто не придет на помощь.
Он вышел на место, называемое Лобное, по-еврейски Голгофа; там распяли Его…
– Он был не один! – Я не могу двинуться, но кричать мне не запретят. – Там распяли Его и с Ним двух других, по ту и по другую сторону, а посреди Иисуса[97].
Лицо Доктора становится недвижимым, как маска. Он выпрямляется и обращает на меня взгляд.
– Сделайте это со мной! Не с ним! Мы одно целое. Сделайте это со мной.
– Ты права. Он был не один. При кресте Иисуса стояли Матерь Его и сестра Матери Его. Хочешь разделить боль с ним?
– Да.
– Это похвально, Флоренс. Это очень хорошо, ибо жена – продолжение мужа. Выйди сюда.
Хватка Кеннела не ослабевает.
– Преподобный, – кивает ему Йенс.
Он отпускает меня, и я прохожу к Доктору. Слышу приглушенное, тяжелое дыхание Нила. Он дышит, все еще дышит.
Доктор притягивает меня к себе и пристально смотрит в глаза.
– Я позволю тебе страдать с ним. Ты будешь у его ног, когда мы покинем его. И ты останешься у его ног, пока его тело не покинут бесы.
– Это нечестно.
– Разве? Ты хотела разделить его боль.
– Я хотела перенести боль за него.
– Он грешник, Флоренс. Твой торг неуместен. – Жестом он просит Кеннела оттащить меня. Я кричу и вырываюсь, пытаюсь его ударить. Я пытаюсь… но он заламывает руки.
На всех картинах Христа рисуют в набедренной повязке – на самом деле ее не было, ведь распятие – это не только казнь, это прежде всего унижение. Воины же, когда распяли Иисуса, взяли одежды Его и разделили на четыре части, каждому воину по части… Нилу тоже ничего не оставляют. Его измученное, израненное тело слабо похоже на человеческое – все в шрамах, порезах, кровоподтеках. Доктор возвращается к казни. Молоток тяжелый, даже для него. Гвозди длинные, толстые. Их вид приносит нестерпимую боль. Полуживое тело привязывают к кресту веревками. Он не способен сопротивляться, но я еще могу. Кеннелу придется поставить мне синяки, вывихнуть плечо, переломать кости, но я не перестану бороться.
Звук. Я прихожу в оцепенение. Звук. Этот ужасающе звонкий звук железного молотка, бьющего по шляпке гвоздя. Этот звук разрываемой плоти – сочный, резкий, холодящий душу. Кровь стынет в жилах. Каждое движение заставляет его стонать от боли. Боль. Я отравлена ею навеки. Какой-то ее частью. Но даже с этой малой частью ничто не сравнится: ни порез садовыми ножницами, ни ожог на пальце, ни избиение ремнем. Ничто! Она за пределами всего, что я когда-либо чувствовала, и она разрушит меня до основания, погубит, ничего не оставив после себя.
Перед глазами все чернеет. Я не ощущаю собственного тела. Падаю. Но сильные руки не позволяют свалиться, прижимают к себе.
– Флоренс, я здесь, с тобой. Флоренс, ты слышишь? – шепчет он мне на ухо.
– Поднимайте! Поднимайте, так приказывает Господь!
Они медлят. Они не хотят этого делать? Люди не хотят этого делать?
Но крест поднимается. Скрипит. Из груди Нила вырываются хрипы. Иисус провел на кресте шесть часов – Нил не протянет так долго.
– Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!» Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его…[98]
– Отпусти, прошу…
Кеннел ослабевает хватку – такое редкое милосердие с его стороны, – и я ползу к кресту. Я должна быть там, возле его ног. Меня не останавливают – я слишком жалкая и слабая, чтобы представлять угрозу. Всего лишь женщина.
На лодыжке защелкивается браслет, цепь крепится к кресту. Я могу освободиться, но не хочу. Его боль – я должна ощущать ее, хотя бы какую-то ее часть. И Доктор знает, что я нуждаюсь в этом. Если не будет больно, то от меня ничего не останется, меня поглотит вина.
– Не забудьте помолиться, перед тем как лечь спать, чтобы этот человек получил свое искупление.
Звуки, запахи, лица – все плывет кругом. Его кровь – железный, тяжелый запах – стекает по кресту на мои руки. И я снова и снова слышу эти звуки: гвоздей, вбиваемых в его тело, хрипы из его груди.
– Флоренс…
Кто-то касается моего плеча. Я оборачиваюсь.
– Уходи!
– Я просил тебя не вмешиваться.
– Иди к черту! Молчи дальше – будь его марионеткой.
– Я отстегну тебя, и ты пойдешь со мной.
– Нет. Оставь…
Он тянется к моей ноге, но я отползаю – не позволяю дотронуться.
– Убирайся! Вон! Пошел вон!
Я не оставлю его. Скручиваюсь
