с загорелой кожей, босыми ногами, с аккуратно накрашенными ногтями на пальцах ног, которые омывает белая пена.
— Мы можем сменить отель, — предлагаю я.
Она скрещивает руки на груди, сжимает плечи и молчит.
— Это не проблема, — пробую снова.
— Я просто… — она улыбается, но улыбка далекая. — Прости, у меня сейчас такой… сиэтлский момент в Мексике. — Она отворачивается, глядя сквозь меня. — Во всех смыслах.
Чувствуя, как текила начинает разливаться по крови, я прикусываю язык и сдерживаюсь. Я не собираюсь уступать ей ни на дюйм. С тех пор как я дал ей это право, она только и делает, что колотит меня словами.
— Мои лучшие друзья вот-вот признаются друг другу в любви. Я не хочу им мешать.
— Холли и Дэймон?
— Да, — мечтательно вздыхает она. — Я же говорила, что они так… сильно любят друг друга. Думаю, сегодня я стала свидетелем самого начала их истории. Это было так красиво — просто наблюдать.
Ее речь становится чуть четче. Очевидно, она изо всех сил пытается протрезветь.
— Я растрогалась и напилась, вот почему начала думать о нас, — она тихо смеется. — Я всё еще пьяная и сентиментальная. И сегодня это никак не остановить. Так что, пожалуйста, избавь меня от еще большего унижения и просто вернись к ней.
— Пока нет.
— Ладно, — она вздыхает и смотрит прямо на меня. Ее голубые глаза снова вызывают то самое знакомое ощущение.
— Я думала, что придумала тебя. Что ты мне просто привиделся. Но ты правда здесь, да?
Я киваю.
— Мне нужна была пауза.
— Да… мне тоже, — тихо отвечает она. — Как выяснилось, я ненавижу паузы. Господи, Истон… просто дай мне минуту, окей?
Она наклоняется, зачерпывает ладонями воду и обливает босые ступни и руки, пытаясь прийти в себя.
Проводя рукой по волосам, я фыркаю от самой мысли, что она считает, будто всё это происходит только с ней.
— Ты ведь понимаешь, что ты здесь не одна? — говорю я. — Мне тоже, черт возьми, некомфортно.
— Правда? — недоверчиво спрашивает она. — Я бы сказала, что при твоих обстоятельствах у тебя явное преимущество.
— В каком смысле?
— В том, что я одна. А ты здесь… с Малибу.
Тлеющее раздражение внутри грозит вырваться наружу из-за ее обвинения, и я не могу удержать резкость в ответе:
— Она была для меня хорошим другом. И хоть я тебе ничего не должен объяснять, мы встретились на одном из ее концертов, когда я вернулся из Европы в прошлом месяце. Я не прикасался к ней, пока мы были женаты, и даже не хотел этого. Да, сейчас мы вместе, но это совсем недавно. И с учетом того, что я только что объехал полмира и оказался здесь просто чтобы выдохнуть, то, что ты сейчас стоишь передо мной в Мексике, — это, блядь, просто сносит мне крышу.
— А значит, ты всё равно не можешь меня поцеловать, трахнуть или любить, — надломано произносит она, и ее слова растворяются с ветром между нами. Она закрывает глаза.
Меня будто бьют под дых и всё же я быстро прихожу в себя.
Она пьяна. Это та самая Натали, которая появляется, когда она пьяна.
— Мы ведь были друзьями. Лучшими друзьями… Мы часами разговаривали каждую ночь. Мне так этого не хватает… Мне не хватает тебя.
— Натали, — начинаю я, но она резко поворачивает голову ко мне.
— Ты так же теряешься в ней, когда трахаешь ее, что забываешь обо всем на свете?
— Что ты делаешь? — хрипло шепчу я. Ее слова выжимают меня до суха, пока она делает шаг ко мне, почти прижимаясь.
— Я задаю тебе вопросы, Истон, — бросает она так, будто была готова к этому разговору. Ее фиалково-голубой взгляд рвет меня на части. — Скажи мне, Истон, — голос дрожит, когда она задает следующий, самый невыносимый вопрос. — Вы так же близки, как только могут быть два человека?
Душа обуглена, ярость быстро поднимается, и я прикусываю язык до боли.
Ее лицо искажается от боли, она сжимает платье.
— Потому что мы были. Мы были так близки.
Из нее вырывается болезненный звук, а я изо всех сил борюсь с собой, чтобы не сократить расстояние между нами. Я едва успеваю осмыслить ее последние слова, прежде чем она снова вонзает нож.
— Я знаю, как оказалась в Сиэтле, Истон. Но как, черт возьми, ты сейчас оказался в Мексике?
В ее голосе часть опустошения сменяется злостью, но не на меня. На эти гребаные обстоятельства, от которых мы никак не можем избавиться, снова и снова сталкиваясь друг с другом в любой возможной вселенной.
— Я так устала повторять их историю.
— Но это не наша история, — говорю я, твердо держась за ту же позицию, что и с того дня, как подписал бумаги.
— Нет, не наша, — легко соглашается она, вытирая слезы. — Совсем не наша. И то, как Стелла романтизировала эти встречи, — это, черт побери, жестоко. Неважно, сколько раз я надеялась, что такое случится. Но то, что я сейчас чувствую… Господи, — голос ломается. — Я бы отдала что угодно, лишь бы это прекратилось.
Ее слова ранят еще глубже. И я снова борюсь с собой. И снова побеждаю.
Она делает шаг ко мне, и ее аромат плывет по ветру — орхидеи с едва уловимой пряной нотой. Проходит минута, может, две. Я тону в ее образе, чувствуя, как моя слабость просыпается. Но я держу дистанцию, потому что знаю: даже глоток ее — для меня смертельно притягателен. Я отказываюсь снова идти этим путем. В одиночку.
— Ты — сверхновая звезда, — шепчет она. — Я подумала так в первый раз, когда ты спел для меня в Сиэтле. И это же чувствовала в ту ночь, когда мы заперлись в том отеле в Далласе — влюбляясь, занимаясь любовью. Я знала, что поймала нечто редкое, и говорила себе держаться за тебя изо всех сил. Говорила себе не отпускать уже тогда. Потому что знала: это будет невозможно. И я была права.
Она поднимает взгляд к небу, будто ищет другую звезду. Слеза медленно скользит по ее щеке.
— Ты должен знать… тебе нужно знать… ты был для меня таким же священным. Даже если я не доказала этого тогда, когда ты требовал.
Ее признания хлещут меня, как и ветер, а болты, удерживающие мое сердце под замком, угрожающе ослабевают.
Черта с два.
— Если бы ты не была пьяна, — сухо отвечаю я, не в силах скрыть яд в голосе, — это, возможно, значило бы для меня куда больше.
— Это правда, — ее фиалково-синие глаза прожигают меня насквозь. — Но слишком поздно,
