голова повернута вбок, его щека прижата к моей шее, щетина грубо царапает кожу. Мои ладони распластаны на твердых, как железо, грудных мышцах. От него пахнет мылом, дымом и кожей, с легким оттенком мускусного мужского запаха.
Он нарочито громко говорит мне на ухо: — Если ты еще раз ослушаешься меня, или каким-то образом попытаешься помешать моим приказам или решениям, или выкинешь еще какую-нибудь глупость вроде прыжка за борт, я воткну нож в грудь Рафаэля. На самом деле, если ты сделаешь хоть что-то, что мне не понравится, я воткну нож в грудь Рафаэля.
Киллиан слегка отстраняется, чтобы мы оказались лицом к лицу, и я вижу, насколько он серьезен. Это не просто угроза, чтобы проверить, послушаюсь ли я. Он говорит серьезно.
Затем он улыбается.
— Раз уж тебе так нравится играть в героя.
Эта ямочка снова мелькает, насмехаясь надо мной, словно выставленный средний палец прямо на его лице.
На этот раз, когда я пытаюсь вырваться, Киллиан позволяет это. Он со скучающим видом отпускает меня и бросает недовольный взгляд на Рафаэля, который все еще жалобно хрипит, лежа на полу.
— Вставай.
Я помогаю Рафаэлю подняться. Это непросто, потому что он еле держится на ногах, как новорожденный жираф, спотыкается и цепляется за меня. Кажется, он вот-вот расплачется.
— С вами все в порядке, Рафаэль, — твердо говорю я, пытаясь поддержать его. — Раз вы все еще можете дышать, значит, трахея не повреждена. Останутся синяки, но вы будете в порядке. Понимаете?
Он смотрит на меня большими голубыми глазами, полными слез.
— Я не знаю, что хуже, — хрипло шепчет он, шмыгая носом. — Моя бедная поврежденная трахея или тот факт, что вы по собственному опыту знаете: если я все еще могу дышать, значит, трахея не повреждена.
Я мрачно усмехаюсь.
— Я ходячая энциклопедия, когда дело касается всевозможных травм человеческого тела. Вот, обопритесь на меня. Давайте я помогу вам дойти до стула. — Затем по-французски я говорю ему, чтобы он не волновался, потому что я не позволю Киллиану больше его пальцем тронуть.
Он так потрясен тем, что я говорю на его языке, что едва не падает на пол.
Все так же по-французски я произношу: — Я говорю на русском, английском, французском и немецком. Немного понимаю корейский, но недостаточно, чтобы вести беседу. Только чтобы знать, когда проходят переговоры о поставке оружия.
— Поздравляю с твоими лингвистическими талантами, — громко говорит Киллиан, — но ты здесь не единственная, кто говорит по-французски.
Рафаэль едва слышно шепчет: — Schwanz.
Это немецкое слово, означающее «член». И оно произнесено с такой свирепой ненавистью, что подает мне идею.
Как можно тише и быстрее я спрашиваю Рафаэля по-немецки, не может ли он достать мне телефон.
Но прежде чем я успеваю проверить его преданность или степень страха перед Киллианом, меня хватают за шиворот и оттаскивают в сторону, а Рафаэль, тяжело дыша, падает в кресло, к которому я его подвела.
— Что ты ему сказала?
Одной рукой Киллиан обхватывает меня за шею. Другой сжимает мое горло. Он нависает надо мной, возвышаясь на два с лишним метра, и смотрит на меня убийственным взглядом.
Я плохо умею врать. Мои эмоции всегда отражаются на лице, а голос выдает правду, повышая тон и дрожа от чувства вины. А учитывая, что я верю в угрозу Киллиана всадить нож в грудь Рафаэля, выбор у меня невелик. Поэтому я просто говорю ему правду.
— Я спросила, не может ли он достать мне телефон.
Киллиан, похоже, удивлен моей откровенностью. Он на мгновение замирает, словно не зная, как поступить.
— Чтобы ты могла позвонить этому своему Назу?
— Нет. Чтобы я могла позвонить Димитрию.
Мой ответ его злит. Он притягивает меня к себе, его рука все крепче сжимает мое горло. Я не сопротивляюсь, потому что думаю, что это только усугубит ситуацию, но мне приходится взять себя в руки и схватить его за запястья. Они толстые, как древесные ветви, мускулистые и твердые, как железо.
— Ты говорила, что ненавидишь Димитрия.
Мой голос срывается от давления на гортань.
— Да. Но если я не вернусь к нему в ближайшее время, он убьет Наза. Я должна дать ему понять, что в том, что я не вернусь, нет вины Назира.
На лице Киллиана читается крайнее изумление. Он смотрит на меня, изучая выражение моего лица, его взгляд мечется по нему. Его хватка ослабевает, но он не отпускает меня. Напротив, притягивает меня к себе, так что мы едва не касаемся друг друга. Наконец в его глазах появляется понимание.
— Ты сделаешь все, чтобы защитить его, не так ли?
— Да.
— Даже рискнешь навлечь на себя мой гнев и вернешься к человеку, которого, по твоим словам, ненавидишь.
— Я сделаю все, даже пожертвую своей жизнью.
— Это патология.
— Это любовь.
Киллиан совершенно забыл о существовании Рафаэля. Он сосредоточенно смотрит на меня, сдвинув брови и не моргая. Приглушенным, непривычным голосом он говорит: — Ты все время повторяешь это слово. Любовь. Как будто это что-то настоящее.
Мне становится легче дышать, потому что его хватка на горле ослабла до такой степени, что он просто держит руки на моей шее спереди и сзади. Теперь его прикосновение нежное, мягкое, как ласки возлюбленного.
— Это единственное, что имеет значение, — с жаром отвечаю я, глядя ему в глаза. — Это единственное настоящее, что вообще существует.
По его рукам пробегает легкая дрожь, словно электрический разряд. В глубине его карих глаз мерцает что-то, древний, неумолимый пафос, рвущийся наружу.
— Покажи мне.
Я моргаю.
— Эм. Что?
Его взгляд опускается на мои губы. Выражение лица меняется. Оно как-то смягчается, но в то же время наполняется чувством, которое не совсем похоже на желание. Это больше похоже на…
Острую тоску.
— Я сказал, покажи мне. Я хочу, чтобы ты поцеловала меня так, как целовала бы его.
У меня сбивается сердцебиение. Внезапно я не могу вздохнуть.
— Или Рафаэль пострадает, — добавляет Киллиан, все так же пристально глядя на мои губы.
У меня сводит живот. Под мышками становится влажно. Пульс учащается, как у ракеты, и у меня начинают дрожать колени. Я не могу этого сделать. Ни за что на свете я не стану целовать этого человека. Этого грубияна. Я лучше поцелую акулу. Но Рафаэль – он причинит Рафаэлю боль. Я не могу этого
