произносит ни слова, и Йенс, удовлетворенный восстановившимся порядком, начинает, погружаясь в какое-то безумное, дикое исступление:
– Да, Господь, мы предали Тебя, приняв их к себе, но прости нас, ибо не ведали, что творим. Мы готовы отпустить души этих людей, чтобы они предстали перед судом Твоим.
Я замечаю, что Пит шевелит руками, он сумел ослабить веревку. Если он согнется достаточно низко, чтобы продеть ноги по одной в арку связанных рук, то он сможет выбраться, подскочить к Доктору и затянуть веревку так туго, что эти несколько минут станут для него последними. Револьвер не выстрелит. Питера повалят на землю, но это подарит нам возможность спастись. Она же превратит его в убийцу. Я знаю, что значит быть убийцей, и Том знает. Мы живем с этим, но Пит не сможет. Он сделан из другого теста, как и Сид.
– Я продолжу так, как делаю всегда. Господь Бог, если Ты видишь и слышишь нас, а я знаю, что так и есть, покажи Свою благодать. Дай ответы на вопросы…
Ловлю движение из первого ряда.
Когда Питер оглядывается на меня, я качаю головой – его лицо вытягивается, искажается в удивлении.
– Выполняю ли я Твои наказы? Достоин ли я места старейшины этой святой общины? Туда ли я веду свою семью? Достойны ли эти безбожники Твоей милости?..
В его испуганном и одновременно сосредоточенном лице читается очевидный вопрос, но я молю его оставить попытки бороться, и он прислушивается. Он готов принять смерть вместе со мной? Он впервые слушает. Сид, он слушает!
– Если да – убей меня, и я предстану перед судом, если же нет, защити от погибели, и я передам их грешные души в Твои руки.
В зале воцаряется мертвая тишина. Йенс нажимает на курок, и раздается выстрел оглушительной силы. Его мозги разлетаются по стенам. Тело падает, как срубленное дерево. Женский крик, шорох, топот ног, скрип петель, мельтешение и давка – все в ужасе покидают пристройку. В ужасе стать следующими.
Пит дрожит, у него трясется нижняя губа и проступает жилка на лбу. Он становится тем мальчишкой, с которым я говорила в церкви. Хочется обнять его и прижать к себе, закрыть от мира, как котенка, продрогшего на морозе.
– Все в порядке, Флоренс. – Сара подбегает ко мне и гладит по щеке. – Теперь ты в безопасности. Вы в безопасности.
Белоснежный квадрат колоратки светится в толпе. Он приближается.
– Порядок?
– Явно лучше, чем у этих двоих, – отвечает Том.
Сильные руки подхватывают нас с Питером и тянут прочь из пристройки. Все плывет, и я кусаю щеку, чтобы прийти в чувство. Я умерла? Кеннел тащит нас по голой аллее. Мы так много времени проводили здесь в разговорах и молчании с Патриком…
Он останавливается у «Камаро», открывает багажник и достает перочинный нож и ключи. Мои ключи с брелоком с надписью «Нью-Йорк». Я купила его в тот день, когда Филл принял меня на работу.
– От твоей машины, – говорит он мне. – Помнишь, где находится въездная табличка Корка?
Я неуверенно киваю.
– Флоренс, ты помнишь? – настаивает он.
– Да.
– Я оставил твою машину там. Я довезу вас.
– Освободи нас, – шепчу я. – Освободи меня!
Он перерезает веревки – они падают на землю. Я разминаю руки, растираю запястья, а потом влепляю Кеннелу такую пощечину, что он едва не охает. Повисает звенящая тишина. Пит с открытым ртом наблюдает за происходящим.
– Да. – Кеннел поглаживает раскрасневшуюся щеку. Если повезет, у него останется синяк. – Это было ожидаемо.
– Ты самодовольный, напыщенный, двуличный садист. Повязал шнурок на запястье и думаешь, этого достаточно? Ты заставил меня верить, что я умру, семь гребаных дней. Если посмеешь солгать еще раз – даже для моего чертового блага, – больше никогда меня не увидишь. Умолчишь, схитришь, притворишься, и я убегу так быстро, что даже твой хваленый Бог не поможет тебе найти меня. Если ты не хочешь потерять меня, ты пообещаешь быть честным. Или я уйду. И уйду навсегда. Скажи «да», если понял.
Он молчит. Молчит несколько ужасных секунд. Я повисла на волоске. Я готова свалиться в обморок, но я не блефую, решительность при мне, и я не отступлю.
– Да, Флоренс.
– Госпожа.
– Да, госпожа.
– Вот и отлично.
– А теперь садитесь в машину, я отвезу вас, – как ни в чем не бывало просит Кеннел.
– Мы? – удивляется Пит, хлопая глазами, – еще не отошел от моей сцены. – Я не могу. Я… Отец?
– Все в порядке. Я велел ему идти домой. Будет лучше, если ты уедешь.
– Я не хотел бежать – лишь помочь Флоренс.
Я подхожу ближе к нему и провожу по щеке.
– Я не могу.
– Если дело в деньгах, то мы справимся…
– Нет, не в деньгах. Дело никогда не было только в деньгах. Здесь мои родители – моя мать. Я не могу оставить ее.
– Чем дольше ты тут останешься, тем сложнее будет выбраться в тот мир.
– Я давно в него не выбирался. Сид тоже хотел выбраться… Может, в этом наше проклятие.
– Не говори так.
– Я нужен тут.
– Знаю. Но и мне ты нужен.
Он целует меня в лоб, а потом шепчет на ухо:
– Классно ты его.
Я прячусь в его объятиях. Я и забыла, что он уже вырос, все еще вижу его мальчишкой на похоронах Сида.
– Ладно, у нас нет на это времени – разберемся позже, – говорит Кеннел. – Иди домой – никому ни слова. А ты, – кивает он мне, – полезай в машину.
Я еще раз обнимаю Пита, целую в висок, совсем как маленького, и шепчу так, чтобы услышал лишь он:
– Я люблю тебя, Питер Арго, не как Сида, Кеннела или Нила. Я люблю тебя особенной любовью, которая никогда не угаснет и которую ты сможешь почувствовать, даже когда я буду за мили отсюда. Ты совершенно удивительный человек и заслуживаешь искреннего и сильного чувства. И оно у тебя будет. С той, кто любит тебя больше жизни.
Дрожащими руками он утирает слезы, но это бесполезно, как пытаться потушить церковь Святого Евстафия из детского водяного пистолетика. Сид, это не должно быть так сложно! Этот мальчишка не представляет, как мне плохо. Кеннел запихивает мое безвольное тело на переднее сиденье и заводит мотор. Я поворачиваюсь, вцепляясь в кожаную спинку. Питер машет на прощание. В лучах солнца его волосы отливают рыжиной, совсем как…
– На кого из братьев ты сейчас смотришь?
– На обоих.
Церковь Святого Евстафия – пепелище, что от нее осталось, – тоже провожает меня в путь. Питер все уменьшается, превращается в точку и вовсе исчезает. Дома и школа, заколоченные кафе
