истинно хочешь, он не может тебе дать. Что это было?
По его лицу пробегает тень улыбки.
– Ты.
Я набираю в легкие больше воздуха, чтобы осмелиться задать следующий вопрос:
– Поедешь с нами?
– Нет.
Он точно вонзает в меня нож. Все начинает плыть, кружиться. Марево ложных надежд. Приходится приложить нечеловеческие усилия, чтобы сдержать слезы.
– Ты не поступишь так. Ты не поступишь так со мной.
Он берет мое лицо в свои руки.
– Я уеду, если ты попросишь. Но мы оба знаем, что ты этого не сделаешь.
– Я хочу этого, но в том городе… – Я указываю на дорогу, откуда мы приехали. – В том городе есть хорошие люди, которые заслуживают быть счастливыми. И ты можешь сделать их счастливыми.
– Могу.
– Сколько лет на это потребуется, Кеннел?
– Нужно восстановить церковь и школу, чтобы наш будущий преподобный смог получить аттестат – это лет пять. Семинария – еще около шести-семи.
Я со стоном выдыхаю, пытаюсь закрыть лицо руками, но он не позволяет.
– Флоренс…
– Корк заслуживает быть в хороших руках. Какими когда-то были руки Патрика. Я оставляла его с тяжелым сердцем, но понимала, что это правильно.
– Ты любила его?
– Ты и без меня все знаешь.
– Не знаю.
– Кеннел…
– Скажи мне.
– Тебе это не нужно.
– Это нужно тебе. Я доказал свою преданность. Я сжег церковь ради тебя, убил ради тебя и сделал бы это снова.
Я замираю от того, как он это произносит, – как Сид, когда мы убили Милитанта.
– Он был моим отцом. Но Йенс думал, что это Нил.
В задумчивости у Кеннела на лбу залегают глубокие морщины.
– Как ты узнала, что это Патрик? Он сказал тебе?
– Я выяснила сама, прочитав дневник матери.
– Ты стыдилась этого?
– Нет. Но я обещала себе сохранить тайну. До сих пор кажется, что она принадлежит не только мне и может задеть кого-то. Но того, кого она могла задеть, уже нет в живых. Я хранила ее, потому что не хотела его отпускать. И тебя не хочу…
– Я оставлю все ради тебя.
– Не надо, – я упираюсь ему кулаком в грудь, – не сбрасывай на меня такую ответственность.
– Потому я и принимаю это решение за нас обоих. Ты знаешь.
Он сжимает мои запястья.
– Ты не готова. И я не знаю, будешь ли готова. Но знай, что я оставлю сан ради тебя, как только ты будешь готова. Если будешь. Делать это ради кого-то, кроме тебя, не имеет смысла.
Он склоняется к моему уху и тихо шепчет слова, которые я давно хотела услышать, но которые не позволяла ему сказать. Я даю волю слезам, хотя, скорее, это они дают ее мне – крупные соленые слезы катятся по щекам. Отталкиваю его от себя. Умру, если он будет рядом. Умру, если не будет.
– Уходи…
Пытаюсь спастись от него – клинок во мне по рукоять, – чем дальше, тем уйти станет сложнее.
– Убирайся!
Он удерживает меня за руку, но я вырываюсь. Хватит меня истязать!
– Пусти!
– Не нужно, Флоренс. Не оставляй меня. Не оставляй меня вот так.
Он прижимает меня спиной к дверце машины и накрывает мои губы своими. Облегчение. Он забирает из меня все, что я пережила, и все, что хотела забыть, настойчиво проникает языком в мой рот, а телом вдавливает в машину, не позволяя пошевелиться.
Я верила, что нуждаюсь в Кеннеле больше, чем он во мне, что он переживет мой уход, не дрогнув, но теперь знаю, что этот могущественный и недосягаемый мужчина в моей власти. Он нуждается во мне, как в воздухе, и целует так, будто в этом поцелуе смысл его жизни, словно он может дышать только благодаря мне. Сколько бы мы ни противились друг другу, каждый взгляд, каждое прикосновение, каждый поцелуй всегда ощущались такими настоящими, такими нужными, такими… правильными.
– Я люблю тебя, Флоренс Вёрстайл, – прерывая поцелуй, говорит он. – Люблю тебя. Люблю. Люблю… Теперь ты позволишь мне это сказать? – Один поцелуй следует за другим. Он погибнет, если остановится. Я погибну, если он остановится. Он продолжает шептать мне в губы: – Я люблю тебя.
Когда он отстраняется, я открываю глаза и наконец выдыхаю. Он прижимает меня к груди.
– Ты знаешь, что это правильно…
Слышу, как быстро бьется его сердце.
– Для тебя так будет лучше…
Всхлипываю, как ребенок, и хватаюсь за его пиджак в попытке найти опору. Он покрывает поцелуями ладонь, которая лишилась безымянного пальца.
– Тебе нужно время. И Корку тоже. Я оставлю все, когда ты будешь готова. Когда город будет готов. Слышишь?
Со слезами я отпускаю его и все, что любила в Корке. Я отпускаю Нила. Отпускаю Джейн. Отпускаю Патрика. Отпускаю Сида, которого буду любить до последнего вздоха и после него. После стольких лет это… все еще больно. Почти такую же боль я испытала в тот миг в больнице, услышав крик миссис Арго, но тогда у меня была надежда. Больше у меня нет иллюзий.
– Is breб liom tъ.
– Что это значит?
– Ты знаешь. – Он срывает с шеи шнурок с крестиком и вкладывает в мою ладонь. – Он твой, Флоренс, как и мое сердце.
– Оставь свое сердце себе.
– В нем так много тебя, что его едва ли можно назвать моим.
Он прижимает меня к себе, гладит по голове и шепчет на ухо, что любит меня, на своем языке. Он так уязвим, когда говорит по-ирландски. Мне нравится это слышать, но это больно, словно он загоняет иглы мне под ногти. Сид, мы с ним никогда не будем вместе. Я никогда не буду счастлива. Лучше бы я умерла, Сид…
Его черты расплываются. Я поднимаюсь на цыпочки и целую его в щеку, в висок и снова в губы. Он отпускает меня. Физически, но не сердцем. Уходя, слышу его голос. Не оставляй меня. Не оставляй меня вот так. Пульс в ушах. Его запах…
Спрятанную машину нахожу за деревьями в лесу в нескольких сотнях футов от дороги. Оглядываю бардачок: все на месте, включая деньги, – я не останусь на обочине жизни. Выезжаю на дорогу, вижу в зеркале заднего вида «Шевроле Камаро» – черное пятно, блестящее в лучах солнца, – и его одинокий силуэт. Сдерживаю слезы и прибавляю газу. Серость за окнами несется мимо все быстрее.
18
Запах и тепло Кеннела становятся совсем призрачными. Я перестаю всхлипывать и представляю, как беру себя в кулак. Молли не должна видеть меня такой. Если Кеннел защищает меня, то я обязана защищать ее. Она и без того напугана и в замешательстве.
Меня встречают все те же кованые ворота и
