подруги, от той жизни, которая была у меня еще пять минут назад.
Я иду по коридору пентхауса, смотрю на дорогой паркет, на панорамные окна, и понимаю, что все внутри меня кричит. Кричит так громко, что, кажется, вот-вот этот крик вырвется наружу и разобьет вдребезги все эти идеальные стены.
— Расскажите, как давно у вас картина? — говорю я, но не узнаю собственный голос.
— Картина прибыла на прошлой неделе, — поясняет он, открывая тяжелую дверь. — Одно из моих лучших приобретений на аукционе. Вы даже не представляете, как долго я за ней гонялся.
Его пентхаус залит светом. Панорамные окна открывают вид на город, но я его не вижу. Перед моими глазами все еще стоит Денис с Ириной. Его рука на ее талии. И коляска. Их ребенок. У них есть ребенок.
— Ольга Сергеевна? Вы в порядке?
Я моргаю. Андрей Петрович смотрит на меня с легким вопросом.
— Да, простите. Осматриваю освещение.
Он ведет меня к стене, где висит картина в золоченой раме. “Портрет молодой женщины”, предположительно, XVIII век. Я надеваю вторую перчатку. Мои пальцы не дрожат. Они не поддаются чувствам. В отличие от меня.
— Видите затемнение в углу? — мой голос звучит так спокойно, будто во мне сидит другой человек. — Это не копоть. Это лаковый слой потемнел от времени.
Я беру лупу. Провожу ею по поверхности. Кракелюры. Сеточка трещин, как паутина. Я всегда видела в них целую историю, но сейчас вижу лишь трещины в своей жизни.
— Реставрация займет около месяца, — слышу я себя сквозь пелену. И перечисляю этапы, которые будет необходимо провести: укрепление красочного слоя, удаление потемневшего лака, тонировка. — Еще, возможно, потребуется лабораторный анализ пигментов.
— Понимаю. Я наслышан о вас и полностью доверяю вашему профессионализму.
Мы возвращаемся к столу. Он протягивает мне контракт на оказание услуг по реставрации, в который от руки вписывает все необходимые работы.
Я машинально ставлю подпись. Она ровная, четкая. Та самая, которую я ставила в журнале при регистрации брака. Теперь она стоит здесь, под строкой с суммой, о которой я мечтала. В контракте, о котором я грезила.
Чтобы доказать себе, что я со всем справлюсь. Чтобы доказать мужу, что моя работа — это не ерунда. Это творческий процесс. Я смотрю на бумаги и не чувствую ничего. Ни гордости, ни торжества. Внутри пустота, которая гудит, как раскаленный ветер.
— Отличное начало сотрудничества, — улыбается Андрей Петрович, пожимая мне руку.
Я улыбаюсь в ответ. Поднимаю голову еще выше. Разворачиваюсь и выхожу.
Лифт везет меня вниз в оглушительной тишине. Холл. Входные двери. Я выхожу на улицу, и солнечный свет режет глаза. Сажусь в свою машину, завожу двигатель. Эмоции постепенно овладевают моим телом. Проникают в сознание. Муж. Подруга. Ребенок.
Руки на руле начинают дрожать. Сначала слегка, потом все сильнее.
Я отъезжаю от элитного комплекса. Выворачиваю руль, сворачиваю в первый попавшийся переулок, глушу двигатель.
И тогда меня накрывает. Эмоции берут верх.
Сначала у меня вырывается тихий, прерывистый вздох. Потом рыдание подкатывает к горлу с такой силой, что я не могу дышать. Тело содрогается. Я ударяю кулаками по рулю, снова и снова, пока не начинает саднить ладони. Кричу в пустой салон, кричу от этой боли, что разрывает грудь. От предательства, которое жжет изнутри.
Как он мог? Как она посмела? Коляска. Они... ребенок. Сколько это длилось?
Все его смс всплывают в голове: “скучаю, солнышко”, “ужасно устал в командировке и очень хочу к тебе”.
Когда он отправлял их? Пока обнимал ее? Все эти посиделки с Ирой, ее сочувственные взгляды, когда я говорила ей об очередной его командировке. Ложь. Все было ложью.
Я плачу до тех пор, пока в глазах не темнеет, пока не иссякают слезы, пока не остается лишь полная, абсолютная опустошенность. Я откидываюсь на сиденье, без сил. За окном уже давно стемнело. Зажглись фонари.
Я медленно поднимаюсь. Открываю бардачок, достаю влажные салфетки. Вытираю размазанный макияж. Смотрю в зеркало заднего вида. Краситься заново нет сил. Я просто поправляю волосы. Мое лицо становится гладким, холодным и абсолютно пустым. Ни боли, ни гнева. Ничего.
Завожу машину. Включаю поворотник. Выезжаю на освещенную улицу и направляюсь домой. К тому самому дому, где нас ждало общее будущее. Теперь в нем осталось только прошлое. И я еду ему навстречу с ледяным спокойствием, которое страшнее любых слез.
Через полчаса я открываю дверь нашей квартиры. В прихожей горит свет. Дома пахнет едой. Денис дома. Он ждёт меня.
Снимаю пальто и аккуратно вешаю его на плечики. Из гостиной выходит Денис. Он стоит посреди коридора, нервно переминаясь с ноги на ногу. На его лице смесь вины, страха и вызова. Он смотрит на меня, пытается прочитать в моих глазах хоть что-то. Но видит только ледяное спокойствие.
— Оль... Я... Нам нужно поговорить, — говорит он, и в его голосе слышна неуверенность, которую я раньше никогда не слышала.
Я ставлю сапоги на полку. Медленно поворачиваюсь к нему. Мой взгляд чистый, прямой, без единой эмоции.
— О чем нам говорить, Денис? — мой голос тихий, ровный и смертельно опасный. — О погоде? Или о том, какого цвета коляска у твоего ребенка?
Я вижу, как он бледнеет, словно от пощечины. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но не может вымолвить ни слова. Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь и иду на кухню, оставляя его стоять в прихожей в полном смятении.
Глава 3
Оля
Захожу на кухню, а он идет за мной по пятам. Его дыхание неровное, тяжелое. Я чувствую его горячий и колючий взгляд у себя на спине. Он прожигает даже сквозь кофту. Проникает в душу, но я делаю вид, что не замечаю этого.
— Оль, ты правда думаешь, что твоя реакция у лифта была нормальной? — его голос срывается, дрожит от злости. — Что ты сейчас пытаешься доказать своим ледяным спокойствием? А у лифта. Что это был за жест? Откуда столько спокойствия? Как ты вообще могла просто взять и пройти мимо?
Я не оборачиваюсь. Подхожу к раковине. Наливаю себе стакан воды. Руки больше не дрожат, хотя в груди настоящая агония. Я делаю медленный глоток, ставлю стакан. Вода ледяная, но я почти не чувствую ее холода. Поворачиваюсь к нему.
— Я ничего тебе не доказываю. Я приехала по работе, узнала, что у тебя есть сын.
