новый метод борьбы со стрессом? Или вы уже получили от меня задание на день и обсуждаете его с невидимым оппонентом?
Я проглотила ком в горле.
Мысль, что он мог услышать хоть слово из моей тирады, вызывала приступ паники. Но нет, говорил бы другое и стоял бы иначе. Наверное.
— Нет, я… Просто прокручивала план действий, — солгала я, глядя куда-то в район его галстука. У него был очень строгий, синий в тонкую серую полоску галстук. Идеально завязанный. Без единой морщинки. Как и он сам.
— План действий, — повторил он, и в углу его рта дрогнула какая-то мышца. Не улыбка. Скорее нервный тик от постоянного общения с идиотами. К коим я, видимо, была причислена. — Прекрасно. Включите в него пункт «сменить колготки». Корпоративная этика. И принесите отчет лично. Мне будет интересно оценить не только цифры, но и вашу способность концентрироваться на задаче после… столь насыщенного утра.
Он кивнул, развернулся и ушел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма с нотами хвойной прохлады и абсолютной, непробиваемой уверенности.
Я прислонилась к раковине и закрыла глаза.
«Лично. Интересно оценить».
Это звучало как смертный приговор.
Следующий час я провела в аду, который назывался «подготовка отчета по списанию, когда в голове одни оправдания и желание придумать яд, не оставляющий следов».
Я конечно же сменила колготки на запасные из сумки (спасибо, мама, за привычку класть туда все подряд). Отмылась. Поправила макияж. В зеркале смотрела на меня все та же «разведенка с прицепом», но уже слегка замаскированная под «сотрудницу, пытающуюся держаться».
Ровно в десять я стояла перед дверью его кабинета с распечатанным отчетом в дрожащих руках. Постучала.
— Войдите.
Его кабинет был таким, каким и должен был быть: просторный, минималистичный, все поверхности блестели. Ни одной лишней бумажки. Ни одного намека на личную жизнь. Он сидел за огромным столом, уткнувшись в монитор, и даже не поднял головы.
— Ярослав Викторович, отчет, — сказала я, делая шаг вперед.
— Оставь на столе, — бросил он, продолжая что-то печатать.
Я положила папку на указанный край стола. И замерла в нерешительности. Уйти? Стоять? В пронзительной тишине комнаты был слышен только стук его клавиатуры. И тут мое счастье решило напомнить о себе.
Из глубины моей сумки, которую я неосмотрительно взяла с собой, раздался звук. Не телефонный звонок. Нет. Звонок моего телефона был установлен на стандартную мелодию. А это было что-то другое. Что-то очень знакомое и в данный момент абсолютно ужасающее.
«Улыбнись и маши ручкой! Это-о-о друзья Смешарики!»
Громко. Задорно. На всю кабинетную тишину.
Ярослав Викторович замер.
Его пальцы остановились над клавиатурой. Он медленно, очень медленно поднял голову. Взгляд его упал на мою сумку, из которой неслась веселая детская песенка, а затем перешел на мое лицо, на котором, я уверена, была написана вся глубина моего отчаяния.
— У вас… — он сделал паузу, подбирая слова, — …на линии кто-то очень веселый.
— Это… Это не звонок, — пробормотала я, лихорадочно пытаясь засунуть руку в сумку и нащупать телефон. — Это… будильник с ума сошел.
«Вместе весело шагать по просторам!» — продолжал орать из сумки Крош, не ведая, что рушит карьеру своей поклонницы.
— Будильник, — повторил он. В его глазах появилось что-то новое. Не раздражение. Не холод. Что-то похожее на чисто научный интерес к абсурду. — В десять утра. Как предусмотрительно. А главное — вовремя.
Наконец-то мои пальцы нашли проклятый аппарат. Я выдернула его и с силой нажала на кнопку. Наступила блаженная тишина. Я стояла, держа в руке телефон в ярком силиконовом чехле с единорогом (подарок дочери), и чувствовала, как по щекам ползут алые пятна стыда.
Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на столе и уставился на меня. Долгим, изучающим взглядом.
— Ковригина, — начал он наконец. — У меня к вам вопрос. Не по работе. Чисто из человеческого любопытства. Как вы… это все вообще успеваете? Утром — героическая битва с колесом. Потом — бурные диалоги с самой собой. Теперь — оповещение о начале хорошего дня от… кто это был? Смешариков? Когда вы, собственно, работаете? Или ваша жизнь — это один сплошной аврал, в который по недоразумению затесалась трудовая книжка?
Его тон был ровным, почти бесстрастным.
Но каждое слово било точно в цель.
Я сжала телефон так, что чехол затрещал. Внутри все кричало от унижения и злости. Но где-то в глубине, под всем этим, пробивался тонкий росток отчаяния. Потому что он, этот чурбан в идеальном пиджаке, только что сформулировал главный вопрос моей жизни. И у меня не было на него ответа.
Он ждал.
И в этой тишине, пахнущей дорогим деревом и безысходностью, я поняла, что сейчас от моего ответа зависит если не все, то очень многое.
Можно было расплакаться.
Можно было огрызнуться.
Но я посмотрела на свой телефон с дурацким единорогом, вспомнила Сережины ручонки и Катино упрямое личико, и где-то нашла остатки стержня, который когда-то был во мне.
Я выпрямила спину и подняла на него взгляд.
— Я успеваю, Ярослав Викторович, — сказала я тихо, но четко. — И отчет будет в порядке. Мой аврал за дверью этого кабинета. Здесь — я сотрудник. И вы свое списание получите. В срок.
Он смотрел на меня, не меняясь в лице. Потом медленно кивнул.
— Хорошо. Удалите тогда этот… героический саундтрек из своего телефона. Он мешает концентрации.
— Нет, — прошептала я и покачала головой.
— Вы уверены в своем ответе?
Глава 3. Я сама бы справилась
— Вы уверены в своем ответе? — его бровь поползла вверх. Никакой злости, только нарастающее удивление и всё тот же научный интерес.
— Совершенно уверена, Ярослав Викторович, — голос окреп, перестал дрожать. Внутри что-то щелкнуло. Если уж сегодня был день тотального провала, можно хотя бы постоять за самое дорогое. — Это… это не просто звонок или будильник. Это будильник моей дочери, Кати. Она его сама поставила на мой телефон. «Чтобы мама на работе не грустила и улыбалась». Она считает, что Смешарики — лучшие психологи. Я не могу это удалить. Это мой щит. Мое напоминание о том, для кого я все это делаю. И знаете что? Иногда он действительно помогает.
Я произнесла это на одном дыхании, глядя ему прямо в глаза, ожидая взрыва, сарказма, приказа.
Но он молчал.
А потом… углы его губ дрогнули. Не нервный тик. Настоящая, чуть заметная улыбка тронула его строгие черты. Она была неожиданной и странно его преобразила — лицо стало моложе, менее каменным.
— Щит и напоминание, — повторил он задумчиво. — Оригинальная точка зрения. Не
