помню ту девицу. Она терлась возле меня весь вечер. Из какого-то мелкого отдела присоединенной конторы. Наглая, с голодными глазами и явным желанием пристроиться повыше. Она откровенно вешалась мне на шею, чуть ли не в штаны лезла прямо у барной стойки, шептала на ухо какую-то дичь про то, что ищет «надежного покровителя» и готова стать моей содержанкой на любых условиях. Я тогда был трезвый, дико злой после тяжелых переговоров и отшил ее максимально жестко. Сказал что-то обидное, отправив искать банкомат попроще.
А потом я напился. Сильно. Пил с новыми партнерами и махнул на всё рукой так, как не позволял себе годами. В номер я поднялся на автопилоте. Запер дверь. Упал на кровать прямо в одежде и мгновенно вырубился.
А потом...
Я закрываю глаза, с силой потирая виски обеими руками.
Шестеренки в голове со скрежетом проворачиваются, подкидывая новые воспоминания. Я проснулся посреди ночи от того, что кто-то меня трогает в темноте. Голова чугунная, тело ватное, непослушное… Чьи-то горячие руки, губы, запах приторных дешевых духов. Я был бухой в стельку, и мужские инстинкты сработали быстрее затуманенного разума.
Я не стал ее отталкивать. Просто взял то, что мне так настойчиво предлагали. Даже не помню сам процесс, только обрывки... влажная кожа, сбитое дыхание… и никакой защиты. Какая, к черту, защита в неадекватном угаре, когда ты даже не понимаешь, кто в твоей постели?
Утром я открыл глаза. Голова раскалывалась, а рядом на моих простынях лежала она. Та самая девица из бара. Улыбалась, тянула ко мне руки, щебетала что-то про то, какая мы теперь чудесная пара и что она готова быть моей. Оказалось, она просто сунула взятку ночной горничной, чтобы та открыла мой номер универсальным ключом.
Меня тогда чуть не вывернуло от отвращения. И к ней, и к самому себе.
Я вскочил, швырнул ей одежду и буквально вышвырнул из номера за шкирку, как паршивую кошку. Сказал, что если еще раз увижу ее в компании — уничтожу ее карьеру и жизнь.
Я даже имени ее не узнал. Уволил ее начальника через неделю за некомпетентность, а она исчезла сама.
Смотрю на свои руки. Они едва заметно дрожат.
Пять лет. Девочке пять лет.
Математика сходится идеально, мать ее… С-сука. Какая же расчетливая безжалостная дрянь. Она поняла, что ловить со мной нечего, залетела, решила оставить ребенка, втихую сделала тест, чтобы убедиться… а потом что? Девочка стала мешать? Её мамаша-тварь нашла себе нового мужика — эдакую синицу в руках, которую решила не менять на журавля в небе?.. Или решила уехать за границу?
Неважно. Она просто выбросила дочь на вокзале, подсунув в рюкзак бумажку и зная, что я достаточно богат, чтобы откупиться, или надеясь, что я не позволю своей плоти и крови сгнить в приюте. Скинула на меня ответственность, стерва.
В ярости срываюсь с места, опрокинув тяжелое кресло. Оно с глухим стуком падает на пол, но мне абсолютно плевать.
Глава 2. Мое — значит мое
Зарубин
Вылетаю в приемную. Рита подскакивает на месте, роняя какие-то папки.
— Максим Эдуардович...
— Машину к главному входу. Бегом! — ору я так, что в соседнем опен-спейсе мгновенно замолкают голоса. — И позвони Краснову в юридический отдел. Пусть срочно ищет выход на лабораторию, которая делает экспресс-тесты ДНК с юридическим подтверждением. Чтобы выездная бригада была готова выехать по моему звонку в любую точку города.
— Куда вы едете? У вас совет директоров через сорок минут! Важнейшее голосование!
— В задницу совет директоров! — бросаю я уже на ходу, влетая в открытые двери лифта.
Дорога сливается в сплошное серое пятно. Водитель жмет на газ, проскакивая на желтый, мы летим по встречке, разгоняя пробки. Я сижу на заднем сиденье, стиснув челюсти до скрежета, и смотрю в тонированное окно, ничего перед собой не видя.
В голове бьется только одна пульсирующая мысль. Если это мой ребенок… если там, в этой грязной комнате, сидит часть меня…
Что я, мать вашу, буду с ней делать?
Я генеральный директор. У меня штат в тысячи человек. Я живу в двухуровневом пентхаусе, где везде белые ковры, стекло и острые углы. Я не умею обращаться с детьми. Я их даже не понимаю. Для меня ребенок — это хаос и непредсказуемость, а хаос — это то, что я безжалостно уничтожаю в своей жизни на корню.
Машина резко тормозит, взвизгнув шинами, возле обшарпанного здания из серого кирпича. Районное отделение полиции и соцзащиты. Выглядит как место, где навсегда умирает надежда.
Я выскакиваю наружу, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь, и взлетаю по бетонным ступенькам. Внутри воняет старым линолеумом, хлоркой, дешевым кофе и безысходностью. В узком коридоре толпятся какие-то сомнительные личности. Я расталкиваю их плечами, напрочь игнорируя возмущенные крики, и врываюсь в кабинет с потертой табличкой «Инспектор по делам несовершеннолетних».
Дверь с грохотом бьется о стену, и штукатурка сыплется на пол.
За столом сидит женщина с усталым серым лицом. Смирнова, кажется. Она вздрагивает, выронив ручку, и поднимает на меня глаза.
— Вы... — начинает возмущенно.
Но я ее не слышу.
Мой взгляд намертво примагничивается к стулу в углу кабинета.
Там сидит ребенок.
Маленькая худая девочка. На ней дутая розовая куртка, местами перепачканная вокзальной грязью, нелепая шапка с оторванным помпоном съехала набок. Ноги в дешевых, сбитых на мысах кроссовках не достают до пола и мелко-мелко дрожат. В руках она судорожно, до побелевших костяшек сжимает потрепанный детский рюкзачок.
Она вздрагивает от грохота двери и медленно поднимает голову.
Я перестаю дышать. Делаю шаг. Еще шаг. Подхожу ближе, словно в трансе, не обращая внимания на голос инспектора, которая что-то говорит на фоне.
Девочка смотрит на меня.
Из-под грязной шапки выбиваются тёмные завитушки. Но дело совершенно не в них.
Глаза…
Она смотрит на меня огромными, до краев наполненными страхом серыми глазами. Моими глазами. Я каждое утро вижу этот холодный стальной оттенок в зеркале, когда бреюсь. Тот же разрез. Та же линия подбородка, упрямая, чуть угловатая. Те же скулы…
Это как посмотреть на свою собственную детскую фотографию, только искаженную страхом и предательством.
У меня внутри что-то с оглушительным треском ломается. Вся моя идеальная жизнь летит к чертям собачьим, а броня, которую я растил годами, осыпается в труху прямо на этот вонючий линолеум.
Девочка вжимается в спинку стула и втягивает голову в плечи, словно маленькая черепашка, ожидая то ли удара, то ли крика. Похоже, она привыкла, что никому не нужна. К тому
