же ее только что бросила в толпе единственная опора в жизни.
Чтобы не напугать ее еще больше, я медленно опускаюсь перед ней на корточки. Мой брючный костюм за несколько тысяч долларов касается грязного пола, но мне плевать.
— Привет, — говорю я. Голос кажется хриплым и чужим, будто не моим.
Она моргает и молчит, еще крепче вцепляясь в свой рюкзак. Из глаз скатывается огромная слеза и оставляет светлую мокрую дорожку на перепачканной щеке.
Я протягиваю руку и осторожно поправляю съехавшую шапку. Девочка вздрагивает, зажмуривается, но не отодвигается. Мои пальцы касаются ее холодной бледной щеки.
Господи. Она настоящая. Живая. Моя.
Я резко поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь к Смирновой. Та смотрит на меня в полном оцепенении, замерев с приоткрытым ртом.
Молча достаю телефон и набираю номер юриста.
— Краснов, — чеканю отрывисто, не сводя глаз с инспектора. — Бригаду из лаборатории сюда. Немедленно. Диктуй адрес водителю, он встретит. И готовь документы на временное опекунство. Подключай любые связи и вызванивай судей, мне плевать, как ты это сделаешь.
— Максим Эдуардович... но мы не можем вот так просто... — начинает лепетать юрист.
— Выполнять! — рявкаю в трубку и сбрасываю вызов. Потом смотрю на Смирнову и угрюмо уточняю: — Какие бумаги мне нужно подписать прямо сейчас, чтобы забрать ее отсюда?
Женщина шумно, с невероятным облегчением выдыхает. Плечи под серой кофтой на мгновение опускаются, но она тут же подбирается, возвращая себе профессиональный тон.
— Я рада, что вы приехали, Максим Эдуардович. Искренне рада, — говорит она. — Но вы не можете просто взять ее за руку и уйти. Это так не работает.
— У меня нет времени на бюрократию, — цежу я, делая шаг к ее столу.
— А у меня нет желания сесть в тюрьму за похищение ребенка, — Смирнова не отодвигается, глядя на меня прямо и устало. — Закон есть закон. Мы ждем вашу бригаду, делаем официальный экспресс-тест прямо здесь, при мне. И пока нет результатов, она никуда не пойдет. Если вы попытаетесь вынести ее за дверь до оформления документов — я нажму тревожную кнопку.
Я нависаю над столом, глядя на эту женщину, которая за копейки разгребает чужие сломанные жизни.
— Бригада будет через пятнадцать минут. Я сдам кровь, слюну — что угодно. Но ни в какой распределитель, даже на полчаса, она не поедет. Мы ждем здесь.
— А я ее туда больше и не отправляю, — спокойно отвечает инспектор. Она достает из ящика чистый бланк, кладет на край стола и пододвигает ко мне ручку. — Пишите заявление. И присядьте уже, ради бога, не пугайте ребенка еще больше.
Я снова поворачиваюсь к девочке.
Она всё так же смотрит на меня не отрываясь настороженными серыми глазами. Я понятия не имею, как быть отцом. Моя жизнь рухнула полчаса назад. Но прямо сейчас я понимаю одну простую вещь. Мое — значит мое. И я никуда отсюда не уйду.
Глава 3. Девочка на побегушках
Аня
Я ненавижу опен-спейсы. Серьезно, тот, кто придумал сгонять сотню людей в одно гигантское помещение без стен, где каждый твой вздох, чих или глоток остывшего чая становится достоянием общественности, явно был садистом.
Наш офис — это сверкающий стеклом и хромом террариум на сороковом этаже элитного бизнес-центра. Здесь пахнет дорогим парфюмом, амбициями и свежесваренным кофе на альтернативном молоке, на которое у меня банально не хватит зарплаты.
Моя должность звучит гордо только в штатном расписании: «младший администратор отдела обеспечения».
На деле же я — Аня, девочка на побегушках. Принеси, подай, заправь картридж, найди курьера, который потерялся где-то в районе третьего транспортного кольца, закажи скрепки, разрули конфликт из-за того, что кто-то из топ-менеджеров выпил чужой миндальный латте…
Словом, я — всего лишь невидимая шестеренка в этом огромном безжалостном механизме корпорации «ГлобалМаксСтрой». Корпорации, которой владеет человек, чье имя здесь произносят исключительно шепотом и с придыханием…
Максим Эдуардович Зарубин.
Наш генеральный.
Я видела его ровно два раза за полтора года работы, и оба раза издалека, когда он стремительным ледоколом прорубался через толпу подчиненных, окруженный свитой замов и безопасников. Холодный, мрачный и пугающий до дрожи в коленях.
Мне, как типичному интроверту, от одного его вида хотелось залезть под стол и притвориться ветошью. Я вообще предпочитаю не отсвечивать. Моя стратегия выживания проста: делай свою работу идеально, улыбайся, кивай и сливайся с обоями. Социофобушек во мне ликует каждый раз, когда удается избежать лишнего зрительного контакта.
Именно поэтому мой любимый момент рабочего дня — это инвентаризация на складе канцелярии.
Технический этаж. Цоколь. Никаких панорамных окон, стервозных маркетологов на шпильках и суетливых продажников. Только длинные ряды металлических стеллажей, коробки с бумагой А4, запах картона, типографской краски и благословенная тишина. Мой личный бункер.
Я спускаюсь на грузовом лифте, прижимая к груди планшет со списками. Сегодня нужно пересчитать запасы брендированных блокнотов к грядущей конференции.
Двери лифта с тихим лязгом разъезжаются, выпуская меня в тускло освещенный коридор. Дежурные лампы дневного света здесь иногда моргают, создавая атмосферу легкого триллера, но меня это давно не пугает. Лучше мертвая тишина подвала, чем гудящий улей наверху.
Я делаю несколько шагов вдоль рядов, чиркая стилусом по экрану планшета. Двести папок. Пятьдесят коробок ручек. Триста…
Внезапно рядом раздается какой-то странный звук.
Шорох.
Я замираю. Звук тихий, едва уловимый, словно кто-то скребется в самом дальнем углу, за стеллажами со старыми архивными коробками, которые ждут утилизации. Неужели мыши? Да не может быть, в нашем вылизанном здании мышей травили так, что тут даже тараканы ходили бы строем, если бы выжили!
Снова шорох. А затем к нему присоединяется тихий прерывистый вздох. Человеческий.
По моей спине пробегает холодок.
Я осторожно кладу планшет на ближайшую коробку и негромко окликаю неведомого вздохоиспускателя:
— Эй? — мой голос звучит жалко и глухо среди гор картона. — Кто здесь?
Тишина. Но я кожей чувствую, что там кто-то есть. Осторожно, стараясь не стучать подошвами туфель по бетонному полу, я огибаю длинный стеллаж, заглядываю в узкий проход…
И замираю.
В самом углу, забившись между стеной и огромной башней из коробок с архивными папками, сидит ребенок. Девочка. Лет пять, не больше.
Я моргаю, отказываясь верить своим глазам.
Откуда здесь взяться ребенку? Наш бизнес-центр — это крепость, сюда без именного пропуска или предварительной заявки даже муха не пролетит. А тут — маленькая девочка.
Она сидит на корточках, обхватив руками коленки. На ней нелепая, какая-то слишком яркая для этого серого подвала розовая дутая куртка, перепачканная так, будто она в ней по асфальту каталась.
