Моя любимая ошибка - Элизабет О’Роарк

— А вы вообще готовились к восхождению? На Килиманджаро никогда не бывает семьдесят градусов, — встревает Джеральд, неспособный почувствовать иронию. Он смотрит в сторону Гидеона, который с тихим весельем наблюдает за происходящим. — Тебе действительно нужно лучше проверять свою клиентуру.

— Да, — вздыхает Гидеон, — действительно нужно.

После еще двух часов подъема, все более каменистого и почти без растительности, мы пересекаем небольшой мост и добираемся до Лавовой башни. На высоте 15 000 футов мы находимся выше любой точки в Соединенных Штатах, кроме Денали, и я это чувствую. Последние шаги наверх были медленными, напряженными и жалкими. У меня начинает болеть голова. Я бросаю быстрый взгляд на Мэдди, но она, кажется, в порядке.

— Ты как? — спрашивает Миллер, его пристальный взгляд скользит по моему лицу.

Я заставляю себя улыбнуться, оценивая его тоже.

— Ты?

— Я чувствую высоту, но я в порядке, — отвечает он. Надеюсь, он говорит мне правду. Даже такой крупный и подтянутый парень, как Миллер, может страдать от высоты, и в основном это проблема, от которой нельзя избавиться физическими упражнениями.

Он улыбается.

— Я действительно в порядке, Кит. Серьезно.

Портеры ставят для нас палатку, чтобы мы могли в ней отдохнуть, пока акклиматизируемся и обедаем. К сожалению, это снова рагу. Хорошо, что есть что-то горячее, и удивительно, что они вообще смогли приготовить что-то на этой высоте, но, Боже, я бы сейчас убила за тако и стейк.

— Мы подумываем о том, чтобы вернуться через Дубай, — говорит Лия. — Кто-нибудь из вас бывал там? Не думаю, что это безопасно.

— Это один из самых безопасных городов в мире, — отвечаю я. — Безопаснее, чем любой город в США.

— Когда ты была там? — спрашивает Миллер.

Мне не нравится его тон. Какого хрена его волнует, что я ездила в Дубай?

— Моя мама была там по работе, — отвечаю я, нахмурившись, потому что лучше не говорить на эту тему при остальных. — У нее возникли проблемы, причем, исключительно по ее вине, и ей нужна была помощь, чтобы выбраться из страны.

Миллер хмурится.

— Когда это было? Она была с Роджером с тех пор, как ты была подростком. Разве она не должна была попросить его?

Я пожимаю плечами.

— Я училась в колледже. Ничего особенного.

— Ты училась в колледже, и она заставила тебя прилететь в Дубай, чтобы вытащить ее из неприятностей, вместо того, чтобы попросить ее гребаного мужа? — требует он.

Я вздыхаю, измученная его нелогичным раздражением и этими вопросами, на которые, как он знает, я не могу дать исчерпывающий ответ в присутствии посторонних.

— Она не хотела, чтобы Роджер знал.

Он все еще недоволен.

— Ты ведь понимаешь, что на самом деле это звучит не лучше?

Я игнорирую его. Я привыкла к тому, что моя мать разваливается на части при малейших признаках проблем и требует, чтобы я все исправила. Миллер считает, что это плохо, но я смотрю на это как на прокачивание своих навыков. Теперь я знаю, как вывезти человека из другой страны, если у него украли документы. Наверняка этот навык найдет широкое применение.

Мы остаемся на Лавовой башне более часа, привыкая к недостатку кислорода, а затем, спускаемся в лагерь. На полпути к лагерю небо разверзается и начинается дождь. Мы наскоро надеваем дождевики и пончо, но они почти не помогают. Весь обратный путь я проделываю мокрой и несчастной, низко надвинув бейсболку на глаза, чтобы видеть не больше фута перед собой.

И даже издалека, когда мы приближаемся к лагерю, я вижу, что для нашей группы установлено на одну палатку меньше, чем вчера.

Черт побери. Это значит, что мы с Миллером будем жить в одной палатке до конца похода, а я очень хочу сейчас побыть одна. Я хочу нырнуть в эту палатку, раздеться полностью, вытереться насухо, протереться влажной салфеткой и одеться в одиночестве.

Мы расстегиваем молнию на палатке и одновременно ныряем в нее, оставляя снаружи только голени, чтобы грязные подошвы не попали внутрь. Я поворачиваюсь, чтобы снять ботинки, и он делает то же самое.

— Полагаю, я не смогу убедить тебя постоять снаружи, пока я переоденусь, — говорю я.

Он приподнимает бровь и смеется.

— Нет, — говорит он, полностью забираясь внутрь.

Я тяжело вздыхаю. Еще четыре чертовых дня.

— Слушай, мне нужно выбраться из всего этого дерьма, а один голый человек в палатке плюс еще один голый человек равняется двум голым людям в моей палатке, и когда один из этих людей — ты, это уравнение мне не нравится.

— Наша палатка, — отвечает он. — И ты выживешь. Если мы повернемся в разные стороны, никто из нас ничего не увидит.

Я стону, отворачиваясь от него и снимая первый из нескольких слоев.

— Это определенно та ситуация, которая приведет к оползню или землетрясению, опрокидывающему палатку, и закончится тем, что меня увидят голой.

— Если самое страшное в оползне или землетрясении — это то, что я случайно увижу тебя голой, — отвечает он, швыряя куртку и брюки в дальний угол палатки, — то ты, должно быть, сильно потеряла форму за последние десять лет.

Я смеюсь. Наверное, он прав.

Я снимаю свои промокшие носки и вздыхаю с облегчением. За ними следуют базовый слой, бюстгальтер и трусики.

— Все вещи, которые я сегодня надевала, можно выбросить, — объявляю я, проводя полотенцем по коже.

— Ты ведь взяла запасные, верно?

Я слышу движение позади себя и проверяю, не смотрит ли он, и он не смотрит, но я смотрю, а он абсолютно голый, стоит на коленях и копается в своей сумке.

Мгновение я просто пялюсь. У него самые идеальные широкие плечи, переходящие в скульптурную спину и узкую талию, и самая идеальная задница, которую я когда-либо видела в своей жизни. Господи Иисусе.

Я быстро отворачиваюсь и продолжаю вытираться. Я слишком тяжело дышу. Наверное, это из-за высоты.

— Ты что, подсматривала? — Смеясь обвиняет он.

— Ты бы хотел быть достаточно интересным, чтобы я смотрела, — отвечаю я самым ехидным голосом, на который только способна.

— Я не знал, что у тебя есть татуировка, — отвечает он.

— Ты подсматривал! — ахаю я, прижимая свитер к своей обнаженной груди, когда поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него