Я подпираю голову рукой и смотрю на него поверх нетронутой еды – тарелки с итальянской пастой в красном соусе, от одного вида которой слюнки текут. Но, увы, она не совместима ни с моей диетой, ни со звукодизайном шоу.
– Поверить не могу, что говорю это, но я могу это представить. Нас с тобой, вместе, в Чикаго.
Я смеюсь над собой, потому что стыдно в таком признаваться.
– Почему тебе не хотелось это говорить? – с любопытством спрашивает он. Вопрос меня удивляет. Во время сезона Шейлин Маркус тоже всегда казался немного не в своей тарелке в такие вот моменты. Мне казалось, он заметил, как мне неуютно.
– Ты только посмотри вокруг, – говорю я, жестом показывая на толпу людей, собравшихся смотреть как мы едим и разговариваем, – это же безумие. Я не знала, как с этим справлюсь. Не уверена, справляюсь ли, но есть в этом всем, в тебе, что-то такое, что меня затягивает.
Мой ответ ему явно нравится. Он тянется и берет меня за руку. На самом деле я всегда без проблем разговаривала с мужчинами, потому что представляю в общих чертах, что они находят привлекательным. Что они хотят слышать. Я чувствую, как снова начинаю играть эту старую, отлично мне знакомую роль. Сейчас самое подходящее за всю мою жизнь время для притворства, но часть меня хотела бы остановиться.
– Можно я скажу тебе кое-что? Возможно, ты сочтешь это странным, – спрашиваю я, не в состоянии встретиться с ним взглядом, и стараюсь вызволить руку, которую он держит. – Я… – но мне кажется, что я показываю слишком много себя-настоящей, и я хочу остановиться. – Не знаю, может быть…
– Нет, – говорит Маркус, цепляя мой подбородок, чтобы лучше видеть мое лицо. Его голос все еще звучит радостно, – теперь ты просто обязана мне рассказать!
– Ладно, – я густо краснею. Убираю волосы от лица. Чувствую легкий ветерок. – Было замечательно встретиться с тобой, и ты оправдал все возможные ожидания, но, – и это прозвучит абсолютной бессмыслицей, – часть меня полюбила тебя еще во время прошлого сезона.
Замечаю, что Маркус абсолютно точно отбеливает зубы, потому что его улыбка меня чуть не слепит. Он позволяет мне продолжить.
– Но не… не только то, что показали в эфире. Я помню момент, когда ты говорил, что у твоего отца обнаружили рак, – ты выглядел тогда таким уязвимым и настоящим, и ты так четко выражал свои мысли, – на этих словах я почти давлюсь, но держу себя в руках. – Не знаю, у моей бабушки был рак, но с ней было иначе. Я просто… от твоих слов, от тебя, душа рвалась на части, и у меня в голове будто что-то щелкнуло.
Это не входило в мой изначальный план, честно говоря – возможно, сейчас я впервые отошла от подготовленной истории, не подумав, – но я вижу, какой эффект мои слова производят на Маркуса: его глаза наполняются нежностью, выражение лица делается настолько открытым, что я на миг верю в нашу любовь. Он гладит меня по щеке, касаясь кожи будто перышком.
– Почему ты такая восхитительная? – спрашивает он.
– Я рада, что с ним все в порядке, – говорю я. – С твоим отцом.
Он мягко меня целует.
Я все еще помню, как он плакался в плечо Шейлин – на ней было фиолетовое платье без рукавов, с высоким воротником, – и рассказывал ей о диагнозе отца.
– Мне кажется, что я с каждым днем ближе к реальности, в которой его не существует, – говорил он тогда. – Я засыпаю, представляя, как живу в этом мире, и это хуже любого кошмара – представлять, что теряешь того человека, который сделал тебя тем, кто ты сейчас. Как будто лишаешься жизненно важного органа, но не до конца. Ты наблюдаешь, как твои близкие люди постепенно угасают, становятся хрупкими, теряют с каждым днем все больше и больше себя, и держишься за них изо всех сил. Хочешь, чтобы они жили дольше, и этим только причиняешь им еще больше страданий, и ненавидишь себя за это.
Отец велел ему идти на шоу. Не думаю, что смогла бы оставить своего папу, окажись мы в похожих обстоятельствах, но я не могу знать наверняка, как поступила бы. Передо мной никогда не стоял такой выбор. Потом его отец перешел в ремиссию. Даже самые ярые критики Маркуса этому обрадовались.
– Ты так много знаешь обо мне, но сама для меня, кажется, все еще загадка. В хорошем смысле, – спешит добавить он. – Ты же в Нью-Йорке жила?
Это я сама ему рассказала? Не помню.
– Да, – говорю в надежде поскорее сменить тему. Все же так хорошо начиналось! – Но недавно вернулась обратно в Южную Каролину, чтобы быть ближе к родным. Мой брат женится в следующем году.
– Как долго ты жила в Нью-Йорке?
Сглатываю.
– Пять лет.
– И… была ли ты счастлива там?
Мою кожу начинает опасно покалывать. Я оставила Нью-Йорк и все, что с ним связано, позади, но неудачи никогда не остаются полностью в прошлом.
– Нет, наверное, – отвечаю я наконец и слышу в своем голосе, как прячусь за стены.
– Многие говорят, что Нью-Йорк истощил их. С тобой вышло так же?
Это пустяк, я сейчас просто отмахнусь от его слов, но все-таки я чувствую, что мне вдруг становится сложно дышать. Нью-Йорк. Провал. Пустые счета и дрянные матрасы на полу в дрянных квартирах, и алкоголь, больше алкоголя, и мой издатель сообщает мне, что моя книга отменена.
– Это замечательный город, – выдавливаю из себя я, – но я так соскучилась по дому. Семья очень важна для меня.
Зрителям вечно не хватает разговоров о том, как ты любишь свою семью.
Я смотрю на Шарлотту и чувствую, что меня предали. Она о чем-то перешептывается с Джанель. У меня на глаза наворачиваются слезы. Злые слезы. Эта история была не для шоу.
– Жак, – тихо говорит Маркус, – ты в порядке?
– Все хорошо, – отвечаю я, но у меня по щеке катится слеза, клеймя меня как обманщицу. – Извини, – бормочу я, хватая салфетку и промакивая лицо.
– Я не хотел, – начинает он.
– Ты здесь ни при чем, – я чувствую себя уязвленной и беззащитной, куда больше, чем хотелось бы. – Сложно объяснить.
– Я слушаю, – говорит Маркус, крепче сжимая мою руку. Пытаюсь ему улыбнуться. У него отец был при смерти, а я рыдаю из-за какого-то города.
– В Нью-Йорке было тяжело, – наконец решаю я, потому что они этого от меня хотят. – Тяжело быть тридцатилетней и чувствовать, что потеряла путь. Просто… – делаю глубокий вдох, – я почти всю жизнь провела в поисках счастья. Это кажется смешным. У меня вроде бы все хорошо, ничто не мешает мне чувствовать себя счастливой, но я все ищу и ищу это счастье, как будто это какая-то драгоценность, которую понимают все, кроме меня.
– Может, по мне не скажешь, – тихо говорит Маркус, – но я понимаю, о чем ты. Я чувствовал себя так же весь прошлый сезон, как будто счастье где-то совсем рядом. Я думал, Шейлин – мое счастье. Я был неправ и поплатился за ошибку разбитым сердцем.
– Но дело не только… я не только о любви говорю, Маркус. Обо всем. Обо всем и сразу. – Мне кажется, я должна быть в состоянии ему все это объяснить – человеку, который остался прямолинейным и искренним, несмотря на болезнь отца. Реалити-шоу ничего не исправило.
Но вместо этого он говорит:
– Как думаешь, ты сможешь найти здесь свое счастье?
А я ведь не об этом говорила, совсем не об этом. Счастье, которое я имела в виду, – куда больше, чем романтика, или сказки, или красивые ужины, во время которых я умираю с голоду, потому что в полушаге от голодной смерти больше всего нравлюсь окружающим. Это все неправда. Я совсем не этого хочу.
Но таково это шоу. Здесь не важны ни пробирающая до костей скорбь, ни ноющее чувство потери, ни что-либо еще, действительно значимое. Важен только счастливый конец, любой ценой. Я пришла играть по правилам.
– Кажется, смогу, – отвечаю я.
Он нежно меня целует, и, когда я отстраняюсь, я вижу, что Шарлотта улыбается.
– Расскажи нам про сегодняшнее свидание, – просит Элоди. Уже четвертый час утра. Я сижу в крошечной комнатке с ней, Прией и оператором, все еще в черном платье-футляре, которое надела на ужин.
