любовь и воспитание прозвучало настолько глупо, что больше никто не заикнется.
– А, да, да, понимаем, – оживились жены и матери. – Действительно, зачем нам друг перед другом притворяться? Как только дети стали не просто детьми, но наследниками, так и отношение к ним изменилось…
Дальше и не пытавшаяся что-нибудь отсечь, а искренне высказавшая свое мнение Анджела только слушала. Узнала много нового. К примеру, что большинство соседей до сих пор числились основателями маленького частного убыточного предприятия. И менять жен было самое время. Брачных контрактов ни у кого не было, после развода некогда лучшая половина оставалась ни с чем. Алименты на ребенка тоже начислялись копеечные. Легализовав состояние и женившись на юной модели, бизнесмен мог больше не узнавать первую жену. Окажись он теперь хоть мультимиллионером, она не имела к нему отношения. С детьми этот номер не проходил. Плати большие алименты или посылай раз в месяц секретаря с конвертом, все равно твои деньги шуршат в ручонках ненавистной бабы. Все равно она ими пользуется. Да еще внушает ребенку, что ты мерзавец и подонок, бросивший не только ее, но и его. А вдруг у новой жены не получится родить? А если родит, но с младшими, которые от нее, что-нибудь случится? В общем, старших лучше было забрать при разводе…
Анджела не сумела вообразить, как Мишенька отнимает Алика. Держала в уме, что в отличие от большинства приятельниц намного моложе своего Литиванова. А ее дедушка с бабушкой не позволят отсудить мальчика, которому и без отцовских недвижимости, предприятий, акций и счетов есть что наследовать. И, провожая озабоченных дам, она их жалела. Но и чувство легкой брезгливости примешивалось. Ни одна ни разу не произнесла слова «любовь». Они действительно полагали, что дети – только их собственность, крест и оружие. Если мужу опостылела жена, ребенок автоматически становился ненужной ему вещью. Но вдруг разбогатевшие самцы тоже додумались, что дитятко – это нечто вроде снайперской винтовки. И родители начали вырывать из алчных и мстительных рук друг друга смертоносное приспособление. Элитные мамаши отказывались верить в отцовскую любовь. Те, у кого она была, изменяли хранительницам очагов типа камина в загородном доме потихоньку, но семью не бросали. «Все эти бабы согласны на лживый вариант, чтобы не обеднеть, – презрительно думала максималистка Анджела. – Даже зная об изменах, внушают себе, что терпят не ради себя, но ради детей. Гадость какая. Самомнения много, а гордости нет. Еще куксились и переглядывались, слыша от меня «Мишенька». Дескать, чего уж в его отсутствие перед нами миндальничать. Собой не владели, убогие. Пришлось открыто сказать, что я мужа люблю. Что и мысленно, и вслух называю его только так. И ничего, привыкли. В общем, милые гостьи, что-то главное про самих себя вы скрываете. Надо любить искренней. Тогда будете верить и успокоитесь. По вашей вере, по вашей любви будет вам, даже если страсть остынет».
С тех пор она не думала о том, что Литиванов может уйти и разлучить ее с сыном. Но стоило увидеть мужа с девушкой, как оказалось, самонадеянная жена поняла все до конца еще тогда. Не только то, что любящий человек вреда не причинит. Но и то, что разлюбивший – чужой и способен на все. В лучшем случае ты станешь для него любой, той, которая на «общих основаниях». В худшем – лютым врагом, подлежащим если не физическому, то моральному уничтожению. Из-за невеликого опыта – не довелось хитростями женить на себе и удерживать миллионера – сознание было готово воспринять лишь первую часть. Вторая же затаилась, но не дремала. Она бесконтрольно развивалась, впитывая факты, которые противоречили светлой теме оберегающей любви. Анджела полагала, что мрачные истории про измены и разводы других в ней не задерживаются. А на самом деле копила их, делала выводы и все эти годы подсознательно боялась и сходила с ума, как все. Только отчета себе в этом не отдавала. И страшная догадка о том, что отныне не только Михаила, но и себя, и Алика придется узнавать, врезалась в темя и застряла там намертво. «Но сын вырос, мне нет нужды играть с мужем в поддавки», – напомнила себе Анджела и растерянно уставилась в ветровое стекло. Что теперь? Колесить по улицам и выслеживать? Литиванова или его любовницу? В центре Москвы в девять утра? Как жить дальше? Давно он изменяет? Неужели все эти тяжкие два года? Сам развлекался, но изводил ее и Алика сказками про модернизацию своих заводов и жесткой экономией? Человек ли он? А какое это имеет значение? И ровным счетом, и приблизительным никакого. Усилием воли растерянная мученица заставила себя сосредоточиться. Еще не хватало кого-нибудь задавить. Она бдительно оглядела шагавших по тротуару прохожих. У всех был такой вид, будто они собрались улучить миг и нырнуть под колеса, чтобы погубить ее окончательно.
Жертва предательства выбралась на Садовое кольцо. Транспорт еле полз – длиннющий червь, медленно подтягивающий себя к светофору, чтобы надолго замереть. «Все эти люди никуда не торопятся. Они же ничего не успевают за день. Роскошное времяпрепровождение: полдня ехать в единственное место, полдня из него. Трудятся в машине за ноутбуком и смартфоном. Менеджеры-фрилансеры, в сущности. Всем им разумнее было бы дома остаться, но как тогда почувствовать собственную значимость?» – принялась за автовладельцев Анджела. Однако по лености возмущения поняла, что хитрит неизвестно зачем. А в действительности ей плевать на томящихся в личных железяках граждан. Осталось только закусить пересохшую губу и шмыгнуть холодным носом. Она помнила двор, в котором раньше всегда было свободное место. Свернула на улочку с односторонним движением. Точно, старый московский закуток не подвел. Несчастная встала сапогами на латаный-перелатаный неровный асфальт с одним четким желанием – идти куда-нибудь, шевелиться, доказывать себе, что не умерла.
Затасканность сюжета, в который ее насильно включил Михаил, оскорбляла. Собственные вопросы иссякли и начал отравлять цветаевский: «Мой милый, что тебе я сделала?» Но в целом Анджела плохо соображала. Просто шла, куда несли ватные ноги. Они доставили ее на Патриаршие пруды. «Патрики», как называли они это место в торопливой юности, любя его и посмеиваясь над одиночеством исторического водоема. «Дешевка. Какая предсказуемая дешевка эта судьба. Очутиться именно там, где гуляли и целовались с ним семнадцать лет назад, больно и пошло», – вяло думала Литиванова. Оказалось, что судьбу задевают упреки в неоригинальности. Она отпустила ноги и вцепилась в руки существа, посмевшего упрекать ее. Они сразу зачесались: вернуться в дом, найти мастеров, сменить замки, если понадобится, вместе с
