дверью. Это тоже было не слишком свежо, но хоть немного бодрило. Анджеле стало казаться, что именно так она и поступила бы. Вот только лень общаться с нарядом, который прибудет на зов сигнализации. А не будь его, доступ к кровати любовникам был бы перекрыт запросто и обязательно. Прощенный рок снисходительно оставил ее в этом заблуждении. И снова мысли растаяли, как Снегурочка, не перемахнув через костер апатии. Бывает такое пламя – жаркое, беззвучное и светлое, пока ярость не разгорится вовсю.
Анджела не ведала, сколько часов то ли бродила вокруг пруда, то ли стояла под каким-нибудь деревом. Могла распевать во все горло песни, устроившись на скамейке. А то и лежать около памятника Крылову, декламируя его басни. Пусто было вокруг или людно, сухо или дождливо, тоже не помнила. Мама, страшно оказавшаяся права в циничных рассуждениях о любовнице как о естественном довеске к зрелому мужчине, говорила:
– У некоторых пациенток среднего возраста депрессия многократно утяжелена почти физическим ощущением богооставленности. Когда дело явно поворачивается к разводу, они начинают истово молить о чуде сохранения брака. Раньше просить у Всевышнего было нечего: муж все покупал за деньги. И вдруг приперло – брачного контракта нет, на что жить неизвестно, душа кровью обливается. И никто и ничто не может избавить от страданий. Они – к Богу. А Он молчит.
Ее дочь с самого утра ни разу не пыталась молиться. В маминой семье, перебедовавшей революции и войны, знали, что Бог творил Землю на миллионы лет развития. И не собирался бросаться с облаков конвертами с деньгами и даже хлебом. Поэтому велел помогать друг другу в любое время и во всяком месте изо всех сил. То есть здоровье и талант, которые принято считать даром Божьим, суть всего лишь генетика. Единственный Его дар – встреча с порядочным бескорыстным человеком. Веря в это, родные Анджелы не обременяли Творца просьбами, но друзей берегли и чужих не обижали. Мишенька своеобразно шутил: «А зачем вам обижать врагов, самим мараться? Вы их всех сумеете пересажать с таким юридическим корпусом». Молодая жена не один год привыкала к его юморку. И, выдохшись на Патриарших прудах, растерянно подумала: «Кажется, напрасно привыкала. Теперь отвыкать придется. И ужаснее всего, что порядочный человек в этой ситуации без надобности. Кто может облегчить пытку нелюбовью, если сама любишь?» В годы юности Анджелы на подобные вопросы отвечали: «Двое с носилками и один с лопатой». Она не любила таких шуток, но не отказалась бы от содействия третьего – с пистолетом. Или лопатой по башке тоже сойдет?
После этой отчаянной мысли ей вдруг дико захотелось есть. Немытыми руками из кастрюли. А потом тщательно вымазывать липкий жир со дна и стенок хлебом. Напиться вдрызг из горла. Чего еще она никогда в жизни не делала? Литиванова очнулась и прикинула – третьи сутки на черном кофе. «Соберись, – велела она себе. – Именно для того, чтобы не вытворить какого-то непотребства и мерзости, отправляйся в дорогой ресторан. Там обедают сильные, удачливые люди, там тебе легче будет себя контролировать. Останься собой, это важно, хотя и не ясно почему. Смотри-ка, муж врезал по гордости – бабенку завел, так давай обжираться и надираться. Держись, не оскотинивайся. В детстве у тебя была пластинка. Там добрые герои говорили про злых: «А раз они хотят нас извести, то мы должны их провести». Какая чушь! Перехитрить измену невозможно…»
– Анджела, радость моя, сколько лет, сколько зим!
Поскольку она уже давненько почти на бегу разговаривала сама с собой, то и эту фразу услышала будто от внутреннего голоса. Но почему он стал мужским? Все, конец, ум зашел за разум и больше никогда не выйдет оттуда?
– Анджела! – повторил баритон и с чувством тихонько пропел: – Так взгляни ж на меня хоть один только раз, ярче майского дня чудный блеск твоих глаз, ми-и-и-ла-а-я…
Петь цыганские романсы нечто, гнездящееся внутри, конечно, могло. Но чувствительно трясти за плечи вряд ли. Литиванова догадалась поднять глаза. Она стояла на Тверской у входа в тот самый дорогой ресторан, в котором хотела бороться со скотством. А тормошил ее симпатичный высокий мужчина. И, судя по торжествующей улыбке, выпускать из цепких рук не собирался.
– Третий раз взываю: Анджела! Здравствуй, дорогая! Что же ты на внешние раздражители-то плюешь! Это в Москве опасно.
– Здравствуй, Стас. А я еще думаю, кто так фамильярничает, – равнодушно поприветствовала его невменяемая женщина. И вдруг, очнувшись, крикнула: – Господи, Стас! Стасик! Откуда ты взялся?
Смутилась. Но он засветился от удовольствия:
– Пойдем, сядем за столик, закажем чего-нибудь, и я тебе все расскажу.
– Пойдем, я сюда и направлялась. Есть очень захотелось, – выдохнула она правду. И зарделась от собственной честности. – Но только платить за меня не нужно…
– Анджела! Ты понимаешь, что мы встретились не возле кафешки на окраине? Ты меня нечетко видишь? – спросил он тихо и почти зло. Крепко взял ее за локоть и повел к гардеробу, ворча в ухо: – Я надеялся, что давно выгляжу платежеспособным. Усилия прилагал, чтобы стать таковым. Если ты не желаешь, чтобы тебя угощал друг мужского пола, то существует еще аргумент: я остался тебе должен за бутерброды. И много должен.
Она встала, не дойдя метра до выскочившего из-за стойки бравого гардеробщика, развернулась и пристально оглядела Стаса. Чистая кожа, здоровый молодой румянец, легкие, но густые светлые волосы. Отличный костюм, престижный галстук, роскошные ботинки. И все такое прирученное, не дикое. Покаянно свела ладони перед грудью:
– Извини. Я немного не в себе, вот и не оценила усилий сразу. Ты великолепен и, безусловно, способен до отвала накормить целую толпу миллиардеров. Не иронизирую, а поздравляю. Но про бутербродный долг… Долг! Ты осознаешь, что ляпнул? Это пошлость…
– Ты тоже хороша со своей финансовой независимостью. Я так тебе обрадовался. На все был готов, чтобы спокойно поговорить. Но только не про оплату «каждый за себя». Просто не ожидал. Прости и ты меня. Кстати, за нами давно с любопытством наблюдает персонал. Не достаточно ли мы его развлекали?
– Я с минуты на минуту скоропостижно скончаюсь от голода, – призналась Анджела Литиванова и неожиданно для самой себя улыбнулась.
– Наконец-то робот стал человеком, – уверенно констатировал ее спутник, отпустил локоть и галантным жестом пригласил шагнуть вперед.
И они оба превратились в стандартных клиентов заведения – всегда безмятежно уверенных в себе и хронически собой озабоченных мужчину и
