и гневом в его глазах. Но я не могу отступать. Никогда, особенно с ним.
Нельзя показывать слабость перед хищником.
— И поэтому ты добавила свои духи? — он наклоняется над столом. — Ты хочешь, чтобы я думал о тебе, когда пользуюсь ими?
В сознании проносится образ. Он, обхватив рукой свое возбуждение, стоит рядом с большой кроватью, которую я теперь видела дважды. Его слишком красивое лицо искажено наслаждением, и эта маска контроля спадает.
Я встаю.
— Последнее, о чем бы я заботилась — это твое удовольствие. Ты видел мое письмо?
Его взгляд не отрывается от моего.
— Видел.
— Ты ответишь на него?
— Я подумаю.
Я делаю шаг к двери.
— Если ты ответишь, я обещаю дать тебе полный вечер покоя и тишины. Разве это не было бы прекрасно?
— Ты играешь в опасные игры, Уайлд, — говорит он.
Я оглядываюсь на него через плечо, держась за ручку двери, и что-то сжимается у меня в животе. Он произносит это, как предупреждение.
Но я слышу это как обещание.
ГЛАВА 16
Пейдж
На следующий день после обеда я вхожу в двери одной из самых знаменитых кондитерских Милана. Карим организовал для меня машину с водителем. Я благодарна за это, потому что хоть мне и понравилось использовать Porsche Рафа, когда он разрешил мне брать только BMW, я не хочу снова водить в центре Милана. Одного раза было вполне достаточно.
На мне короткая юбка и шелковая блузка — пара из немногих покупок с того безумного шоппинга, которые я решила оставить. На ногах у меня также пара туфель-лодочек «Mather & Wilde».
Если уж меня будут фотографировать, я позабочусь о том, чтобы представлять компанию, которую так отчаянно пытаюсь защитить.
Раф уже в кондитерской, но я не заставила его ждать. Сегодня я пришла точно вовремя. Слишком много других людей задействовано, чтобы докучать им задержками, призванными раздражать лишь одного человека.
Место милое, с голубыми стенами и пушистыми облаками, нарисованными на потолке. Тут стоит огромная витрина с деликатесами за стеклом. Раф стоит в дальнем ее конце. Ненавижу, что мой взгляд невольно тянется к нему.
Его голубая рубашка выглядит безупречной, заправленной в темно-синие брюки. Сегодня он чисто выбрит. Я видела его только с легкой щетиной, и эта перемена заставляет меня несколько раз моргнуть. По крайней мере, его волосы по-прежнему представляют собой густой беспорядок.
Несмотря на перемену, он все равно выглядит безнадежно хорошо. Будто вырезан из одного из тех журналов, где так часто демонстрируют его предметы роскоши.
Кажется, будто комната перестраивается, совсем чуть-чуть, и он становится ее центром. Возможно, так чувствуют себя боксеры, выходя на ринг. Это устойчивое, постоянное осознание своего противника.
— Привет, — я улыбаюсь ему так, будто скучала.
Мы здесь не одни. Он поворачивается ко мне.
— Дорогая. Ты приехала.
— Конечно, — я прижимаюсь к нему, и он обнимает меня за талию.
Это не осторожное прикосновение. Оно уверенное, будто мы делаем это постоянно. Будто мы прекрасно знакомы с телами друг друга.
— Пейдж, ты, конечно, уже знакома с Рен. А это фотограф, Лука.
— Очень приятно познакомиться, — говорю я и слегка машу рукой высокому фотографу, который настраивает свою камеру.
— И мне, — говорит он с густым итальянским акцентом.
— Для нас все подготовлено, — говорит Раф. — Рен…?
Она кивает, сегодня ее рыжие волосы убраны в тугой пучок, и поворачивается к кому-то еще. Здесь как минимум восемь человек настраивают нашу дегустацию. Других гостей, впрочем, нет. Они закрылись для нас.
Раф подводит меня к столу, на котором в ряд выставлены восемь кусочков торта. Мы занимаем места за ним, и я замечаю несколько сверкающих серебряных вилок на белой салфетке.
Фотограф занимает позицию, а Рен садится прямо напротив нас. Похоже, именно она отвечает за ситуацию.
— Первый торт, который вы попробуете, это… — она смотрит на свой планшет. — Мусс из ежевики.
Я смотрю на Рафа. Он опирается рукой о стол, ноги вытянуты. Картина безупречного расслабления. Но я знаю, что он не делает таких вещей. Рафаэль Монклер — человек глубоко приватный. Как и все Монклеры. Он дал очень мало интервью, прямо как его отец, и говорит только о «Maison Valmont» и бизнесе. Никогда о семье.
— Дамы первые, — говорит он.
Я беру вилку и разрезаю темно-красный торт. Она легко прорезает бисквит, и на вкус он восхитителен.
— Так. Этот — победитель, — говорю я ему.
Его губы изгибаются.
— Нельзя так говорить, попробовав всего один торт.
— Но он фантастический. Попробуй.
Он берет свою вилку, и я слежу, как работает его челюсть, когда он жует.
— Неплохо, — говорит он. — Признаю.
— Победитель, — говорю я, моя улыбка становится шире.
У нас есть публика. Такое чувство, будто я слышу их дыхание — они стоят вокруг, наблюдают за нами. Хотят видеть, как мы взаимодействуем. Щелк, щелк, щелк — щелкает камера.
— Нет, мы должны продолжать, — говорит он, и его рука ложится на спинку моего стула. — Какой следующий, Рен?
— Извините за произношение, сэр, но это...
Но Раф уже проткнул вилкой бледно-желтый ломтик.
— Zuger Kirschtorte, — говорит он. — Вау. Шеф Кьяра провела свое исследование.
— Как ты это назвал? — спрашиваю я.
— Это швейцарский торт, — говорит он и откусывает значительно больший кусок, чем от первого. Я смотрю на его лицо, на проблеск удовольствия в его глазах.
Я не хочу видеть, как Рафаэль Монклер испытывает удовольствие.
И я не хочу видеть удовольствие на его лице.
Так что я отвлекаюсь, сама откусывая большой кусок. Он одновременно ореховый и с вишневым вкусом, с нежным бисквитом.
— О. Это довольно вкусно.
— Это классика, — он смотрит на шеф-повара. Она стоит в самом конце, за помощниками и фотографом, в поварском кителе. Он кричит ей что-то по-итальянски и подмигивает.
Он подмигивает этому легендарному шеф-повару.
Она сияет. Таково его влияние. Я это знаю, но видеть это сейчас, и как все в его орбите хотят произвести на него впечатление...
— Что думаешь, дорогая? — его рука касается моего левого плеча. — Это победитель?
— У нас впереди еще шесть, — напоминаю я ему. — И мы должны продолжать.
Он тянется к следующему.
— А, и классический мильфей.
Мы пробуем и его. Он восхитителен, вся меренга и крем, и я наклоняюсь, чтобы шепнуть ему на ухо. Камера снова щелкает.
— Тебе нравится? — спрашиваю я.
Он поворачивается, его щека касается моей.
— Худшие минуты в моей жизни.
— Ты не ответил на мое письмо вчера.
— Я начал, — говорит он. — И не закончил.
Я поднимаю руку, чтобы откинуть прядь его волос. Она удивительно мягкая, и вдалеке снова этот
