мужчина. Высокий, плечистый, с перекошенным от злобы лицом. В его руках — прут, короткий, толстый, похожий на кусок арматуры. Он замахивается для второго удара.
Мой взгляд скользит чуть в сторону.
Рядом стоит женщина.
В тени под раскидистым тополем.
Я вижу лишь очертания силуэта, но узнаю Эмилию.
Она смотрит на того мужчину, на Эда, и ее голос, визгливый, истеричный, прорезает ночь:
— Не будь таким криворуки, Эд! Добей его, и мы будем вместе!
Я прижимаюсь спиной к холодному колесу своей машины, чувствуя запах бензина и крови.
Эд?
Кажется, тот самый, о котором говорил полицейский: тот, что принялся преследовать Эмилию, пока не загремел за решетку.
Видимо, уже вышел, и она решила использовать его, как орудие мести!
Боль в затылке пульсирует огненным шаром, кровь течет по шее теплой, липкой струйкой. Я на коленях, прислонившись к колесу, а на меня надвигается этот ублюдок с прутом.
— Ты больная чокнутая стерва! — вырывается у меня хриплый, сдавленный крик.
Это не оскорбление. Это констатация факта, выжженная болью и адреналином.
Эмилия лишь усмехается, ее лицо искажено торжеством.
Она делает шаг вперед.
— Не хотел быть со мной, вообще жить не будешь! — говорит она так, словно чувствует себя богом.
В ее глазах — абсолютная, леденящая душу уверенность.
Эд заносит прут для удара.
— Она тебя использует, — пытаюсь я достучаться до него, мой голос прерывистый, полный крови. — Кинет. Как только ты сделаешь свое дело. Она всех кидает!
На его лице на секунду мелькает тень сомнения. Он замедляет замах.
— Эдик, не слушай его! — взвизгивает Эмилия, ее голос становится пронзительным, как стекло. — Он просто не способен оценить, что такое настоящая страстная любовь. Когда готов на все!
— Даже убить? — выдавливаю я, глядя прямо на нее.
Она замирает, а потом на ее губах появляется та самая, страшная, победная улыбка.
— Тем более, убить! Ты, что, думал, испортил мои планы, испортил жизнь и сам сможешь жить припеваючи?! Нет! Я приехала, чтобы поквитаться с тобой.
Этот ответ, такая легкость, с которой она произносит эти слова, будто включают во мне какой-то тумблер.
Ярость. Чистая, животная ярость, которая затмевает боль.
Эд, воодушевленный ее словами, снова замахивается. Но его движение уже не такое уверенное.
Я делаю обманный маневр: резко дергаюсь вправо, как будто пытаюсь отползти, и он, по инерции, совершает неосторожный шаг вперед. Прут со свистом пролетает в сантиметре от моего виска, ударяясь о колесо машины с глухим лязгом.
Используя его потерю равновесия, я из последних сил поднимаюсь с колен и всей массой тела наваливаюсь на него, вышибая ему из рук оружие. Мы оба падаем на асфальт. Он тяжелый, сильный, но дезориентированный.
Я наношу несколько ударов по лицу, и он замирает на асфальте без движения.
Потом — рывок к ней, к Эмилии.
Я повалил на землю Эмилию. Она легкая, хрупкая.
Она не ожидала такого. Мы падаем, она оказывается подо мной.
— Трахнуть хочешь? — смеется она, задыхаясь, и в ее смехе — вызов. — Соскучился?
— Да пошла ты!
Она пытается вырваться, ее пальцы, острые, как когти, царапают мне лицо.
И в свете уличного фонаря я вижу ее совсем близко.
Ее красота, та самая, что когда-то ослепляла, испарилась.
Она исхудала, выглядит не очень хорошо.
Глаза горят безумием.
Она в розыске, но решила рискнуть, чтобы поквитаться со мной.
Потому что я испортил ее планы, не поддался до конца.
Сорвался с крючка и осмелился испортить ей жизнь, вскрыл гнойный нарыв…
Она худая, но сильная.
Говорят, у чокнутых много сил.
Она бьется, кусается, пытается достать до глаз. И мне пришлось приложить усилия... чтобы просто удержать ее руки, прижать к асфальту.
Я никогда не поднимал руку на женщин, но этой пришлось отвесить по лицу, чтобы она замерла.
Одной рукой я продолжаю удерживать ее, а другой, дрожащей, тычу в экран телефона.
Вызываю полицию.
Эмилия делает еще одну попытку, но она заканчивается ничем.
— Ты же сбежала, дура! Зачем ты снова здесь? — спрашиваю я. — Зачем?!
Я искренне не понимаю.
— Затем, что ты не должен быть счастлив! Не должен! Я хотела, чтобы ты любил меня! Чтобы боготворил, чтобы дышать без меня не мог! А ТЫ! Козел, тебе любви моей стало мало. Тебе стало со мной скучно, тебя снова потянуло в серую обыденность. Еще и снова с ней?! Да чтоб ты сдох! Ты никогда не будешь счастлив… с ней! — выдыхает она. — У тебя была возможность жить со мной — счастливой, полной жизнью. Но ты выбрал болото… Ты сгниешь в этом болоте!
— Тебе, психичке, этого не понять. И из нас двоих сгниешь ты. За решеткой тюряги или психбольницы!
Эмилия слышит это. Ее борьба больше напоминает трепыхания насекомого. Она просто лежит и смотрит на меня пустыми, ненавидящими глазами.
— Ты должен был меня любить, — снова и снова повторяет она.
Вот только заставить любить невозможно.
И даже если иногда, запутавшись, принимаешь похоть за влюбленность, время все расставляет на свои места.
Одним сексом и страстью сыт не будешь. Это хорошо, но этого… мало.
И если кроме этого, ничего нет, то очарование быстро пропадает, и становится ясно, что там ничего и не было…
Я сожалею лишь о том, что повелся на мираж, обманулся…
Сирены уже где-то близко.
Отпускаю Эмилию, когда рядом появляются люди в форме.
Она задержана, и только теперь я выдыхаю полной грудью.
Нам больше ничего не угрожает…
Меня отвезли в травмпункт, наложили швы, потом — дача показаний.
Домой попадаю лишь под утро: в гостиной полно коробок, так и не распакованных.
Я падаю на диван и закрываю глаза, но сон не идет.
Достаю телефон: вдруг Арина тоже не спит?
Смотрю, значок светится, что она в сети.
«Ты не спишь?»
«У нас — ночное кормление. Вернее, уже утреннее!»
«Ты хоть немного поспала?»
«Да, а ты почему не спишь?»
«Если в двух словах, кое-кто решил нанести визит. Эмилию задержали»
Арина перезванивает сразу же.
На заднем фоне я слышу усердное сопение маленького носика и причмокивание. Умиротворяющие звуки, наполняющие сердце теплом.
— Что стряслось?
— Эмилия решила поставить точку.
— Ты в порядке?!
— Да.
— А если честно?
— Говорят, шрамы украшают мужчину, даже если он — потрепанный башмак.
— Хватит, Ник! Не заставляй меня нервничать.
— Все хорошо, правда.
Я рассказываю ей о том, что произошло.
— Больная на всю голову! Надеюсь, ее никогда не выпустят, — говорит она и добавляет. — Я рада, что ты от нее избавился. Иначе она бы свела тебя в могилу. Ей бы всегда было мало…
— А мне — мало
