не желала обсуждать наши проблемы, не в последнюю очередь потому, что знала: если бы мужья Эвелин или Далии узнали, что Крис хоть немного напугал меня, они бы пришли к нему с ужасным визитом. Это было ещё одним испытанием, к которому я не была готова за неделю до своего выступления.
И вот я здесь, в состоянии полного смятения, несмотря на все мои усилия казаться спокойной.
— Алек и Дмитрий уже ушли домой, — тихо говорит Далия. — Мы можем оставаться столько, сколько ты захочешь. Где Крис?
— Я сказала ему идти домой, — отвечаю я, чувствуя, как сдавливает горло. — Я хотела побыть одна.
Эвелин смотрит на меня с сочувствием.
— Ты всё ещё хочешь побыть одна?
Я смотрю на них обоих, и какая-то часть меня хочет, чтобы они были рядом. Но в любую минуту может прийти доктор, и я не знаю, смогу ли я справиться с их беспокойством и сочувствием, особенно учитывая те ужасные новости, которые он мне сообщит.
Часть меня просто хочет услышать это самой, чтобы я могла чувствовать то, что мне нужно, и не беспокоиться о том, как это отразится на окружающих.
— Думаю, да, — наконец выдавливаю я. — Простите, я просто...
— Тебе не нужно извиняться, — твёрдо говорит Эвелин. — Позвони кому-нибудь из нас, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо? Всё, что угодно. Я серьёзно.
Я киваю, и они обе подходят, чтобы нежно обнять меня, прежде чем выйти из комнаты.
Вскоре после этого в комнату заходит врач — высокий, худощавый мужчина с едва заметной сединой в волосах и сочувственным выражением лица. Он смотрит в мою карту, а затем на меня:
— Как вы себя чувствуете, мисс Фурнье?
Я пристально смотрю на него в ответ:
— А вы как думаете?
Он прищёлкивает языком, кивая:
— Ну, я просмотрел ваш анализ крови. Все в норме, ничто не указывает на то, что ваше падение было вызвано какими-либо физическими причинами. Это был несчастный случай, не более того. И, к счастью, не такой серьёзный, каким он мог бы быть. Я видел вещи и похуже.
Крошечный огонёк надежды загорается в моей груди, хотя я знаю, что, несмотря ни на что, для меня всё изменилось необратимо. Я знаю это, и всё равно смотрю на него с этой маленькой надеждой, как будто реальность может измениться, потому что я так отчаянно этого хочу.
— Ты сломала лодыжку, — продолжает он, и внутри у меня все обрывается. — Не полный перелом, но сустав повреждён. Это не та травма, которая может привести к окончанию карьеры, — медленно говорит он, и я уже предчувствую, что последует «но». — Но это на время остановит твою танцевальную карьеру. Тебе потребуется реабилитация, если ты хочешь снова танцевать. Это займёт время и терпение...
Его голос становится нечётким, и больше я ничего не слышу. В этот решающий момент моя карьера оказалась под угрозой.
Врач говорит, что нет необходимости оставлять меня на ночь в больнице. Если не считать травмы, я чувствую себя замечательно. Мне наложили гипс и выдали костыли, а также инструкции отдыхать и не торопиться. Мне предоставили информацию о дальнейшем наблюдении и реабилитации.
Всё кажется таким простым и понятным, словно мой мир не рушится прямо на глазах. Единственная причина, по которой я не плачу, заключается в том, что я уже много плакала и, кажется, не смогу больше.
Я пишу сообщение Крису, чтобы он знал, что может отвезти меня домой. Когда через несколько минут никто не отвечает, я звоню ему. Переключаюсь на голосовую почту, потом ещё раз, и ещё, пока, тяжело вздохнув, не роняю телефон на колени и крепко не закрываю глаза.
Я собираюсь вызвать такси. Хотя у меня перелом лодыжки, я не чувствую себя беспомощной. Я понимаю, что Эвелин и Далия имели в виду именно эту ситуацию, когда говорили, что я могу позвонить им позже, если мне что-нибудь понадобится. Но сейчас уже очень поздно, за полночь. Я не могу заставить себя позвонить ни одной из моих очень беременных подруг и попросить их приехать за мной так поздно, особенно учитывая, что мой парень не отвечает на звонки. Я знаю, что они могли бы прислать водителя, если бы не захотели приехать сами, но я также знаю их. Они всё равно приедут, и я буду чувствовать себя виноватой за то, что заставила их чувствовать себя обязанными.
Схватив костыли, я звоню медсестре и спрашиваю, можно ли мне спуститься в вестибюль, чтобы вызвать такси такси, которое отвезёт меня домой. Спускаться на каталке кажется мне унизительным, но я не думаю, что смогу пройти весь путь на этих костылях. Я никогда раньше ими не пользовалась и не уверена, что у меня получится.
Пока медсестра ведёт меня в вестибюль, я снова набираю номер Криса. Но в ответ лишь тишина. Я стараюсь не думать о том, насколько беспомощной себя чувствую, пока мы не достигаем вестибюля, где я замечаю знакомую копну медных волос и широкие плечи, наклонённые вперёд. Мужчина, которому они принадлежат, внимательно изучает свой телефон.
— Что ты здесь делаешь? — Вырывается у меня, прежде чем я успеваю осознать, что меньше всего хочу, чтобы Роуэн увидел меня в таком состоянии, или кто-либо ещё увидел меня такой. Но когда он поднимает на меня взгляд, я замечаю на его лице лишь шок и беспокойство.
— Они не пустили меня в твою палату, — он проводит рукой по затылку. — А твой парень ведёт себя немного собственнически по отношению к тебе. Поэтому я ждал здесь. Я думал, что в конце концов кто-нибудь что-нибудь скажет мне или я увижу, как ты уходишь, и... — Он указывает на меня. — Ну, вот и ты.
— Разве у тебя нет более интересных дел? — Я понимаю, что эти слова звучат жестоко, как только они срываются с моих губ. Этот человек только что сидел здесь, возможно, несколько часов, и я не знаю, почему, но он ждал, чтобы узнать, все ли у меня в порядке. Однако мне больно, я зла и напугана, и часть меня не может избавиться от мысли, что он отчасти виноват во всём этом. Это делает его лёгкой мишенью для всех моих эмоций.
Лицо Роуэна разглаживается, принимая нарочито нейтральный вид.
— Да, девочка, — наконец, говорит он. — На самом деле, много чего. Но... — Он замолкает, словно не в силах придумать оправдание тому, почему он здесь, ждёт, чтобы узнать обо мне, вместо того чтобы заняться чем-то другим. — Кстати, где он? Крис? Он приедет за тобой?
Я умолкаю, не понимая, почему
