комфортно, и я, не двигаясь с места, корчу ему гримасу.
— Я бы на твоём месте был осторожнее, — тихо предупреждаю я. — В своё время я участвовал в нескольких драках в барах. Я бы не стал ставить на то, что ты сможешь уложить меня, по крайней мере, до того, как я получу несколько сильных ударов. А этот нос, похоже, влетит в копеечку, если его нужно будет вернуть в прежнее состояние.
— Заткнись, — рычит Крис. — Держись подальше от моей женщины, понял меня?
Я мрачно усмехаюсь.
— Это твоя женщина, не так ли? Я бы сказал, что, если бы ты спросил Женевьеву, она бы сказала, что она, черт возьми, никому не принадлежит.
Крис, не в силах сдержать своё раздражение, фыркает:
— Конечно, она бы так сказала. Но я её покровитель. — Он выпрямляется во весь рост и, глядя мне прямо в глаза, источает высокомерие, словно слизь из пор. Эта незаслуженная самоуверенность рождается из его способности открывать бумажник, чтобы купить дорогой костюм, и из того, что совет директоров готов целовать ему ноги и говорить, какой он важный человек, хотя на самом деле он не имеет никакого реального влияния. Если бы он лишился своего прекрасного костюма, офиса и портфеля с чеками, от него не осталось бы и следа.
— Она действительно принадлежит мне, — продолжает он. — Это должно было быть написано в чеке, который я выписал её менеджеру. Я должен был указать это в той пустой строке. Арендую Женевьеву Фурнье ещё на шесть месяцев. — Он смеётся, словно отпустил особенно смешную шутку, и мне требуется вся моя выдержка, чтобы не ударить его. Моя рука сгибается так сильно, что я почти ожидаю, что она вот-вот лопнет.
Единственное, что меня останавливает, это понимание того, что будет, если я подниму руку на человека в общественном отделении неотложной помощи. В этой драке не будет реальной победы, нас растащат прежде, чем что-либо произойдёт, и меня увезут в полицейский участок.
Упоминание моей фамилии и звонок моему отцу, чтобы узнать, не находится ли шеф полиции под нашим влиянием, а это почти наверняка так и есть, и я окажусь в безвыходном положении. Бесконечная лекция, которой меня подвергнут, когда я вернусь в поместье, почти стоит удовольствия вздёрнуть этого человека у меня на глазах... Но осознание того, что это только усугубит стресс Женевьевы, останавливает меня. Я уверен, что, ударив его, только ухудшу её состояние.
И последнее, чего я хочу, — это ухудшить её положение.
— Сегодня твой счастливый день, — рычу я. — Я собираюсь оставить это в покое, потому что это лишит её смысла защищать свою честь, если я усложню ей жизнь прямо сейчас. Но если я ещё раз услышу эту чушь... — Я щёлкаю костяшками пальцев, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, но Крис только ухмыляется.
— Не волнуйся, Галлахер, — бросает он через плечо, собираясь уходить. — Я позабочусь о том, чтобы у неё было на чём сосредоточиться, как только она сможет это вынести. В конце концов, я уверен, что она ещё какое-то время будет прикована к постели. — Он останавливается у лифта, всё ещё ухмыляясь, и я ничего не могу с собой поделать. Моя кровь закипает, разгораясь по венам от того, как он говорит о Женевьеве, и я начинаю приближаться к нему как раз в тот момент, когда раздаётся сигнал вызова лифта.
— Я так увлеку её, что у неё даже не будет времени подумать о тебе. — Он подмигивает мне, насмешливо подмигивает, и я едва успеваю заметить кнопку, которую он нажимает, заходя в лифт, прежде чем двери закрываются.
Шесть. Её палата, должно быть, на шестом этаже. Я нажимаю на кнопку, чтобы лифт снова спустился, нервная энергия, которой некуда деться, пульсирует во мне, пока я жду, когда двери откроются. В моей голове проносятся картины того, как я разбиваю ему лицо, как бы он выглядел со сломанным носом, разбитой губой. Я был плейбоем более четырнадцати лет, у меня аллергия на обязательства, и я редко сплю с одной и той же женщиной больше двух-трёх раз. Но я никогда не говорил даже о самых случайных интрижках так, как он только что отозвался о Женевьеве.
Мне хочется быть уверенным, что он больше никогда не заговорит. И, черт возьми, я мог бы это устроить.
— Он, кажется, не осознает, кого злит, — бормочу я себе под нос, заходя в лифт. Мои руки сжимаются в кулаки, а нога постукивает по твёрдому полу. Я мог бы сделать остаток его жизни коротким и невыносимым. Он играет на опасной для него арене, и я не думаю, что он осознает это.
Единственное, что удерживает меня от осуществления этой мысли, это Женевьева. Я знаю, что она была бы в ярости на меня. Я не знаю, какие у неё моральные принципы, но готов поспорить, что в таком случае она посчитала бы наказание несоразмерным преступлению. Хотя… Ей не обязательно знать, думаю я, выходя из лифта в прохладный, пропитанный антисептиком больничный коридор на шестом этаже. Я могу позволить себе ещё немного насладиться фантазиями о смерти Криса. Я мог бы заставить его исчезнуть, и она никогда не узнала бы почему.
По крайней мере, так приятно думать.
Я медленно иду по коридору, стараясь, чтобы Крис не заметил меня, где бы он ни был. Последнее, чего я хочу, это снова затеять спор здесь, где Женевьева может услышать или увидеть нас. Я не знаю, вышел ли он в коридор или зашёл в её комнату, но я иду медленно, осторожно, внимательно осматривая всё вокруг в поисках её.
Наконец, пройдя половину коридора, я останавливаюсь. За наполовину опущенной занавеской я вижу её на больничной койке, она разговаривает с медсестрой, стоящей по другую сторону. Её лицо повёрнуто в профиль, и я замечаю дорожки высохших слёз на её щеке, бледность её кожи и то, какой маленькой она кажется в этой постели. Вся жизнь, огонь, красота, которые я видел в ней на сцене, всё, что на несколько коротких минут заставило её казаться больше, чем она есть на самом деле, намного больше, чем кто-либо, кого я когда-либо видел раньше, — всё это исчезло, оставив её хрупкой, раненой птичкой, закутанной в одеяла.
Крис стоит в углу комнаты и внимательно слушает. Я замечаю, как он переминается с ноги на ногу, и быстро отступаю, чтобы он меня не заметил. Мой взгляд снова устремляется к Женевьеве, и каждая клеточка моего существа жаждет подойти к ней. Я хочу извиниться за всё, что, возможно, сделал
