как я танцую, по-настоящему танцую… впервые. Меня охватывает жар при мысли о том, что эти изумрудные глаза смотрят на меня, впитывая меня, желая меня, и впервые со времени моего первого урока в Джульярде я сбиваюсь с шага.
Это лишь незначительная ошибка. Нечто настолько незначительное, что даже самый придирчивый зритель не обратил бы на неё внимания. Возможно, даже другие танцоры не заметили бы, хотя я знаю, что мадам Аллард, конечно, заметит. Я заставляю себя сосредоточиться и вернуться к хореографии, но чувствую, что сбита с толку. Это далеко не лучшее моё выступление, и даже если я смогу восстановиться, это будет разочарованием.
Разочарование. Все эти годы, вся эта работа, а мужчина — это твоя погибель. Язвительный голос в моей голове словно вонзается в меня, впивается зубами в мозг, терзает тревогой, которая проникает под кожу и распространяется по всему телу. Ещё до того, как я поднимаю ноги на гранд-жете, я понимаю, что что-то не так. Что я выполнила это упражнение не идеально.
Какая-то часть меня знает, что сейчас произойдёт, ещё до того, как я приземляюсь, и моя нога подгибается подо мной.
Я слышу, как зрители ахают, когда я падаю на пол сцены. Сквозь темноту за моей спиной проходят отголоски звуков. Я слышу диссонирующий звук скрипки, когда музыкант сбивается с ноты, отвлекаясь на то, что происходит прямо над партером. Я чувствую, как оркестр медленно затихает, инструмент за инструментом, пока не остаётся ничего, кроме тишины и тихого гула перешёптывающейся публики.
И тут появляется боль. Она охватывает меня от лодыжки до икры, перехватывая дыхание. Я лежу на полу, чувствуя головокружение, прижавшись лбом к прохладному дереву. Боль пронзает меня насквозь, и я знаю, что должна пошевелиться, позвать на помощь, попытаться встать, но я не могу. Боль в лодыжке ничто по сравнению с ещё большей болью в груди, моё сердце разрывается на части, когда я пытаюсь справиться с реальностью.
Я не знаю, насколько серьёзной оказалась травма, но мне и не нужно быть врачом, чтобы понять, что это ужасно. Это худший кошмар любой балерины, и он происходит со мной прямо сейчас.
— Мы отвезём вас в больницу, мэм, — говорит один из парамедиков, быстро светя фонариком мне в глаза. — Я обещаю, что мы осмотрим вашу травму.
Женщина рядом со мной произносит что-то, что должно было бы успокоить меня, что травма выглядит не так страшно, как, вероятно, ощущается. Но это не помогает унять панику, которая заполняет моё сердце. Любая травма ноги может поставить крест на моей карьере, особенно на том этапе, которого я достигла.
Я стала объектом внимания, и не по тем причинам, о которых вы могли бы подумать. Завтра, когда люди будут обсуждать вчерашний балет, они будут говорить не о моём потрясающем выступлении, не о моей грации и не о том, как завидно я изобразила Жизель. Они не будут говорить о чувствах, которые я вызывала, или о произведениях искусства, которые я создавала. Они будут шептаться о моём падении, о моём позоре, с жалостью и печалью. И, о, это так печально, не правда ли? Им так жаль меня.
Я слышу, как с щелчком открывается задняя дверь театра, и ощущаю тёплый летний ночной воздух на своём лице, когда меня выносят на улицу. Слезы снова текут по моим щекам, и я крепко зажмуриваю глаза, пока не слышу, как кто-то зовёт меня по имени.
— Женевьева!
Я открываю глаза и вижу, как Роуэн бежит ко мне.
— Ты в порядке? — Его глаза широко раскрыты от шока, а лицо слегка побледнело, когда он смотрит на меня. На этот раз на его лице нет ни ухмылки, ни веселья, только страх и беспокойство, которые удивляют меня так же сильно, как и злят. Потому что, насколько я понимаю, и он, и Крис являются одной из причин того, что я сейчас лежу на носилках.
— Оставь меня в покое. — Я отворачиваюсь в другую сторону, чувствуя, как в груди ноет, и даже видеть его сейчас невыносимо. — Я не хочу тебя видеть, ты меня понимаешь? Я, черт возьми, никогда больше не хочу тебя видеть!
Воцаряется тишина. Когда я поворачиваюсь обратно, двери машины скорой помощи открываются, но Роуэна уже нет.
ГЛАВА 7
РОУЭН
В тот момент, когда я увидел, как она упала, меня охватило чувство, которого я никогда раньше не испытывал. Я даже не уверен, какое слово лучше всего описать это состояние. Ужас — это самое близкое, что я могу подобрать, но даже оно не способно передать тот холод, который охватил меня в тот момент. Это было мгновение полного уныния от того, что я видел перед собой, и полной беспомощности, осознания, что я не в силах что-либо изменить.
Я наблюдал, как она рухнула на сцену, словно марионетка, у которой оборвали нити, и мне хотелось броситься к ней. Я хотел обнять её, помочь ей, но я не мог ничего сделать.
Я больше никогда не хочу тебя видеть.
Стоя на парковке, я наблюдал, как отъезжает машина скорой помощи, все ещё замёрзший, несмотря на тёплую летнюю ночь. Я смотрел вслед машине, пока она не исчезла в темноте.
Была ли это моя вина?
У меня перехватывает дыхание, когда я думаю, что мог быть причиной произошедшего или, по крайней мере, иметь к этому отношение. Я вспоминаю её бледное лицо, когда её увозили на скорой помощи, и горечь и гнев в её глазах, когда она просила меня оставить её в покое. Я сжимаю руки в кулаки, чувствуя себя абсолютно беспомощным.
Я должен уйти, как она велела. Я должен держаться от неё подальше. Кажется, я уже причинил достаточно вреда. И всё же я достаю телефон и пишу сообщение своему водителю, точно зная, куда я собираюсь его отправить.
— Нью-Йоркская пресвитерианская больница, — сообщаю я, как только сажусь в прохладный кожаный салон. Несмотря на приятную температуру в машине, я всё ещё дрожу. Насколько мне известно, это самая большая и лучшая больница в Нью-Йорке, и я готова поспорить, что Женевьеву доставят именно туда. По крайней мере, я на это надеюсь. И независимо от того, стоит ли мне это делать, я собираюсь навестить её.
Мне нужно убедиться, что с ней всё в порядке.
Конечно, с ней не всё в порядке, ты, гребаный идиот. Я откидываю голову на спинку сиденья, не в силах перестать прокручивать эту ужасную сцену снова и снова в своей голове.
