может”.
— Я мужчина, физически да... я могу хотеть кого угодно, но душой... только тебя. Ты моя. Ты навсегда есть и будешь в моем сердце. Никто не заменит тебя, никто…
Сглатывает. Одеяло шуршит — он присаживается на край кровати. Выдыхает шумно. Аромат спирта снова заполняет пространство между нами.
— Как бы мы с тобой не ссорились и что бы не случилось, слишком сильно я к тебе привязан и к нашим детям… Ты подарила мне троих богатырей — это дорогого стоит.
Его пальцы нежно гладят мои волосы. Я еле сдерживаю рвотные позывы, вперемешку со слезами. Но сил уже нет настолько, что я ничего не хочу.
Дослушаю его пьяную болтовню, а потом — либо он уйдёт, либо я уеду к маме, если по-другому не получится.
А дальше — решаем дела через адвокатов.
ГЛАВА 24
— Ты даже представить себе не можешь, как я мучился, как меня совесть грызла... Я корил себя и ненавидел, что, наверно, перегнул — оскорбил тебя, вспылил!
Снова пауза. Снова тяжёлый, глубокий вздох.
Не могу. Не могу всё это слушать! Хочется с головой спрятаться под одеяло и закрыть уши.
— Я не святой, ты тоже не святая… Идеальных людей вообще не существует, ты знаешь. Давай помиримся? Давай не будем впадать в крайности и дадим друг другу шанс! Прямо сейчас начнём вместе работать над ошибками.
Зачем я вынуждена всё это слушать?! Зачем!
— Это для нас обоих урок. Ты поняла, что надо почаще меня хвалить и не пилить, я понял — тебе надо больше помогать. Давай сохраним семью! Ты же умная женщина, Мариш... Детям нужен отец. Тем более мальчикам.
Выдерживает театральную паузу.
— Марин, всё очень серьезно, задумайся, пожалуйста. Ты одна не справишься. Ты же не сможешь без меня…
А затем его голос становится жестче.
— То, что случилось... Это просто мелочь, которую ты умудрилась раздуть своими истериками до космического масштаба. Но я не обижаюсь. Я уже отошёл. Я остыл. Командировка пошла на пользу... Я же понимаю, у тебя гормоны. Да, за квартиру прости... Я не думал, что получится именно так. Должен был тебя предупредить.
Замолкает, явно ожидая моей реакции.
Что, милый? Думаешь, я растаю от твоих сопливых сказочек? Брошусь на шею, буду целовать и благодарить? Восхвалять твоё великодушие?
Да, уже бегу! Только вот живот что-то снова тянет — видимо, даже наш малыш чувствует фальшь в твоём слащавом монологе.
Он мнётся ещё немного у кровати. Поскорей бы утро! Прогнать бы и не видеть больше никогда.
— Я знаю, ты не спишь.
Сглатывает. В тишине этот звук кажется оглушительным.
— Только прошу, никаких нервов! Пожалуйста, милая... Я так переживаю за тебя... За нашего ребёнка…
Очередная пауза. Его голос звучит надломленно, словно каждое слово даётся с трудом.
— Правда, тяжело говорить, тяжело вытаскивать из себя чувства — я ведь суровый вояка. Как говорят, почти все такие, как я, в принципе, не умеют чувствовать, — слышу его горькую усмешку. — Мне вообще очень сложно раскрываться перед людьми... Но ради тебя я готов на всё.
Делает частые, рваные вдохи, будто каждое слово выдирает из себя раскалёнными клещами. Чувствую каждой клеточкой, как он напряжён, и от этой фальши ещё брезгливей становится.
Теперь уже всё противно — что бы он ни сказал, что бы ни сделал. Грязный осадок его измены въелся в душу навечно, не отмоешь никакой ложью.
— И ты мне в этом поможешь, Мариш. Я много думал, пока был в дороге, и созрел на разговор. Не хочу больше споров! После всего, что случилось, я сделал вывод и только сильней убедился, как мне тебя не хватает…
Больше не слушаю сей поток актёрского мастерства. Пусть упражняется в красноречии перед любовницами.
— Ладно, поговорим завтра утром. Как видишь, я слово сдержал. Я тебе сейчас фото отправлю... Потом можешь посмотреть. Доказательства того, что я был в командировке. И доказательства того, что квартира твоей бабушки вновь свободна.
Разворачивается и покидает спальню.
Сволочь! Какие ещё доказательства? И зачем он так заботливо готовит квартиру? Чтобы выселить нас с мальчиками туда, а свою шалаву поселить в трёшке с комфортом?!
Четверым детям — однушка в старом доме. А соске — элитное жильё в центре. Справедливо, ничего не скажешь!
Злость накатывает таким штормом, что понимаю — не усну. Вторая ночь без сна, в моём положении это может плохо кончиться. Лежу, прокручивая в голове десятки способов, чтобы проучить предателя, пока он шуршит пакетами в гостиной.
Неужели разбирает сумки, которые я так старательно собрала?
Наконец, возня стихает. Через несколько минут раздаётся храп. Решил ночевать в другой комнате? Спасибо хоть за это — я скорее в деревенском сарае на полу заночую, чем лягу с ним в одну постель.
Встаю, иду в туалет. В ванной взгляд цепляется за его бритвенные принадлежности. Особенно за те специальные ножницы для бороды — его любимые, которыми он пользуется в особых случаях.
Хватаю их и на цыпочках пробираюсь в гостиную, где он беззаботно храпит на диване…
ГЛАВА 25
Ярослав
Вчерашний виски отзывается тяжелым гулом в висках. Кое как продрал глаза. Который час? В полумраке гостиной едва различаю циферблат — восемь утра. До сих пор за двадцать лет брака ни разу не ночевал один на этом диване.
Грудь сдавливает тяжелым обручем — Марины не хватает до физической боли. Её тепла, её запаха, привычной тяжести её руки на моей груди.
Мы же никогда так не ругались, чтобы спать в разных комнатах. Докатились...
Прижаться бы к ней сейчас, уткнуться носом в шею, вдохнуть родной запах. Но нельзя — пусть перебесится, успокоится. В её состоянии, на седьмом месяце, да ещё в такой истерике, любые объяснения бесполезны. Моя Маришка всегда была порох — чуть искра, и взрывается!
А сейчас, с этими гормонами…
Пытаюсь напрячь гудящую голову — что я там ей наплёл, когда вернулся в шесть утра? Помню только эти чёртовы сумки в прихожей... Как нож в сердце! Выставила, как бродячего пса — без слов, без объяснений. Будто я за эти годы не заслужил даже простого "прости"!
Двадцать лет для семьи пахал как проклятый, что в итоге? Даже на разговор не удостоила! Спасибо, жёнушка, вот как ты ценишь мою заботу...
Но я всё равно никуда не уйду. Это мой дом, моя семья.
