дрожи настоящим.
Местом встречи оказалась та самая кофейня на углу. Плохой знак. В прошлый раз наша стычка с Кириллом здесь закончилась катастрофой. Хотя… Возможно, это оказалось новым началом.
Я толкнула тяжёлую дверь, звякнул колокольчик. Сердце колотилось где-то в горле. Как мне его узнать? Я оглядела зал, ища глазами… кого? Мужчину с книгой? Одинокого мечтателя у окна?
Мой взгляд зацепился за знакомую фигуру.
Кирилл.
Он сидел за столиком у окна. Один.
«О нет. Только не он!»
Кровь отхлынула от лица. Какого чёрта он здесь? Это худшее, что могло случиться. Он не должен видеть меня здесь. Не сейчас, когда я пришла на свидание… или что это… с другим мужчиной. После нашей ночи! Как я объясню ему, что это вовсе не то, чем может показаться? Ха! Даже фраза эта звучит настолько банально, что я бы сама себе не поверила.
Паника накрыла меня ледяной волной.
Я инстинктивно шагнула назад, прячась за широкую колонну у входа, чувствуя себя полной идиоткой. Что я делаю? Мне нужно уйти. Прямо сейчас. Я напишу Одиссею, что всё отменяется, что заболела, что угодно. Да и вообще, ни к чему нам теперь встречаться. И зачем я только поддалась на уговоры⁈
Я судорожно полезла в карман за телефоном.
В тот же миг он завибрировал у меня в руке. Сообщение.
Я замерла.
Одиссей:
Ты здесь?
Холодный пот выступил на спине. Как? Он что, уже пришёл? Я осторожно выглянула из-за колонны, лихорадочно сканируя посетителей. Вон та пара смеётся. Мужчина в углу читает газету. Бариста протирает стойку. Никто не смотрит на меня.
Никто, кроме Кирилла.
Он не читал газету. Он не смотрел в окно. Он смотрел прямо на меня. И он меня видел…
Телефон завибрировал снова, и я чуть не выронила его.
Одиссей:
Я тебя вижу.
Кровь застыла в жилах. Как он мог меня видеть, если даже не знал, как я выгляжу?
Я снова посмотрела на Кирилла. Он не сводил с меня глаз. В его взгляде — напряжённая, тяжёлая сосредоточенность.
Я не двигалась с места и с каждым мгновением чувствовала себя всё большей идиоткой.
Кирилл медленно, мучительно медленно, поднял свой телефон, держа его в руке так, чтобы я видела.
А потом опустил и начал что-то печатать. Вскоре пришло третье сообщение. Одно слово, которое раскололо мой мир на тысячу осколков.
Одиссей:
Вика…
Телефон выпал из моих ослабевших пальцев и с глухим стуком ударился о пол.
Я смотрела на Кирилла, а в голове билась одна-единственная мысль, оглушающая, как сирена.
Тот, кто издевался надо мной в офисе. Тот, кому я жаловалась на босса по ночам. Тот, кто придирался к моим макетам. И тот, кто присылал мне образцы красок. Тот, кого я ненавидела. И тот, кого…
Они были одним и тем же человеком.
Всё это время. «Аметистовая ночь» на заставке. Его допрос про фиолетовый цвет сегодня утром.
И та ночь…
«Кажется, я кого-то встретила», — написала я Одиссею. «Мой босс…». «Оказывается, он совсем не такой».
Я всё рассказывала ему. Всё!
Неужели он со мной играл? Знал всё с самого начала. Знал, как я жалко выгляжу, жалуясь ему на него же.
Тошнота подкатила к горлу.
Я медленно вышла из-за колонны. Ноги были ватными и не слушались. Я не чувствовала ничего, кроме всепоглощающего, ледяного стыда.
Я подошла к его столику.
Он смотрел на меня снизу вверх, и на его лице не дрогнул ни один мускул.
— Это… — мой голос был чужим, хриплым. — Это какая-то шутка?
Кирилл Грачёв медленно отложил телефон на стол.
— Присядь, Вика. Нам нужно поговорить.
Глава 23
Его голос — спокойный, ровный, тот самый, которым он однажды сказал: «Ваши макеты не работают», — заставил меня вздрогнуть.
Я смотрела на него, и всё вокруг будто остановилось. Воздух в кофейне стал тяжёлым, я не могла вздохнуть.
Я не села. Просто не смогла пошевелиться.
— Ты… — голос не слушался, он сорвался на хриплый шёпот. — Ты всё знал?
Он смотрел на меня.
— Вика, это не так. Я узнал только сегодня утром. Когда увидел твой телефон.
Сегодня утром.
Утром. После того как мы…
Кровь отхлынула от лица, а в следующую секунду ударила обратно, обжигая щёки. Стыд. Всепоглощающий, липкий, унизительный стыд.
— Сегодня? — я рассмеялась, и смех прозвучал как истерический всхлип. — Удобно. Очень удобное оправдание!
Я упёрлась руками в столик, чтобы не упасть.
— Каждый раз… — я почти задыхалась. — Каждый раз, когда я писала ему… тебе… жаловалась на свою жизнь, на свою работу… на тебя! Ты читал это. Ты читал, как мне плохо, как ты меня доводишь… и ты смеялся?
— Нет! Вика, я не знал! Я сам был… Да почему ты всегда делаешь поспешные выводы?
— Не знал⁈ — взвизгнула я. Шум в кофейне стих. Пара за соседним столиком обернулась. Мне было плевать. — А та ночь? Ты спал со мной, зная, кто я? Зная, какой идиоткой я себя чувствовала, идя на эту встречу? Это была просто… часть игры? Новый способ доказать свою власть?
Я вспомнила всё. Каждое его слово поддержки. «Твой босс просто не видит, какая ты». «Держись, Ледяной цветок».
И в то же время — его ледяной тон в офисе. «Ваши баннеры — тихий шёпот». «Если не справляетесь с темпом…». «Это смешно, Виктория».
Он играл. Он вёл двойную игру, наслаждаясь каждой минутой. Он сделал меня своей марионеткой.
— Я писала тебе! — слёзы брызнули из глаз, горячие, злые. — Я писала Одиссею, как Кирилл Грачёв унизил меня на планёрке! А ты… что ты делал? Утешал меня? А потом приходил на работу и делал это снова?
Я смотрела в его лицо, и тот, кого я считала своим единственным другом, и тот, кого я начинала… к кому я начинала чувствовать что-то… слились в одного монстра.
— Вика, — он попытался взять меня за руку, но я отдёрнула её, как от огня.
— Не трогай меня!
Он поднялся. Я отступила на шаг.
— Я верила тебе. Я… я рассказала тебе всё. О маме. О своих страхах. А ты… ты просто использовал это.
— Вика, постой. Дай мне объяснить! — почти рычал он. — Почему ты такая упрямая?
— Объяснить? — мой голос сел. — Что? Что ты получал удовольствие от моего унижения? Что это был лучший розыгрыш в твоей жизни?
— Я, по-твоему, такой?
Кажется, Кирилл начинал злиться. А я… я больше не могла этого выносить. Я чувствовала себя голой посреди площади. Выпотрошенной. Уничтоженной.
Всё, во
