прижимаю, молю ее беззвучно:
— Ты береги папу, Наденька, береги…
Один раз, в свой день рождения, она его уже спасла, светлая наша девочка.
И я в это верю, пусть это дар свыше, мистика или что еще.
Главное, что Матвей уцелел и, дай Бог, выздоровеет и всё у него будет хорошо.
В следующие разы я веду себя уже более профессионально.
Три сеанса массажа провела. Не плакала. Ну, почти. И почти не разговаривала с ним. Так, дежурные фразы хриплым голосом. Просто выполняла работу. Да и Матвей заговорить не пытался. Просто выполнял то, что я говорю.
Сан Саныч с каждым разом меня радует, да всё приговаривает, что чудо это — то, как быстро Матвей восстанавливается.
— У тебя, Оля, руки золотые! — нахваливает.
Но я-то знаю, что дело не только в массаже, но и в других процедурах.
И в том так же, что у Матвея проснулась воля к жизни.
Хорошо. Это хорошо.
А в один день, придя к нему в палату, убеждаюсь, что оживает мой Матвей семимильными шагами, потому что…
Потому что у него в палате застаю молодую посетительницу.
Глава 25
— Вот так, Матвей Алексеевич, так и живем, а вы… вы поправляйтесь, я к вам теперь каждый день приходить буду, можно?
— Конечно, Маруська, приходи… Кто ж тебя остановит, ты же у нас как танк.
— Обижаете, товарищ генерал! Я как К-17, “Бумеранг” новенький, бронетранспортер, со мной не пропадешь. Ой…
Она поворачивается и видит меня.
Видит и застывает.
— Ой…
— Что? Кто-то пришел, Марусь? Это, наверное, мучительница моя, Лариса Михайловна.
Мучительница, значит… хм..
— Лариса? — Маруся явно удивлена, услышав это имя. Неужели она знает, кто я?
Интересно, а кто она?
— Да, это я… — говорю глухо. С некоторых пор стала носить маску, поняв, что она чуть-чуть меняет голос. — Пора работать.
— Ну вот, не даете мне ни сна, ни отдыха. Ко мне, между прочим, Лариса Михайловна, красивая девушка пришла. А вы…
Молчу.
Внутри всё дрожит. Сердце колотится.
Хочется развернуться и убежать.
Красивая девушка, значит. Очередная, да?
Одной ему, кобелю, было мало?
Я, значит, из кожи вон лезу, чтобы его вытащить, а он…
— Я могу уйти, Матвей Алексеевич. Скажу главному, что вы отказываетесь от массажа. — Понимаю, что это звучит глупо, по-детски. Так нельзя. Обида на пациента! Где это видано?
Но у меня не просто обида.
Дикая ревность.
Сносит меня. Хочется рвать и метать.
И малолетнюю звезду эту отсюда за космы вытащить, и объяснить, что нехрен к старым генералам мотаться, вертеть перед ними хвостом.
И генералу своему хорошенько зарядить, чтобы “женилка” навсегда в узел завязалась!
Только понимаю — поздно.
С его “женилкой” мне тогда надо было завязываться. Когда на Алину стал заглядываться, когда я почувствовала. Когда интуиция моя мне кричала, что что-то не так!
Вот тогда надо было играть в сильную бабу, которая своего хрен отдаст. А сейчас…
— Нет уж, Лариса Михайловна. Я вас не отпущу. Должны же вы меня на ноги поставить? Для того, чтобы красивые девушки ко мне не просто так пожалеть приходили?
— Матвей Алексеевич, — мямлит его посетительница, с меня глаз не сводя. — Я не пожалеть… вы что? Я… я поддержать же. Вы же знаете, как я вас…
— Знаю, Маруська, как родного отца. Ну, иди, иди, а то моя Лариса Михайловна не любит задерживаться. Всё время спешит куда-то. Наверное, у других пациентов ей медом намазано. Не поговорит со мной никогда. Не подержит за руку. Я, конечно, понимаю, что я старый, страшный, обгоревший трухлявый пень… Но чисто из сострадания… могла бы.
Молчу. Вот же… Еле сдерживаюсь. И смешно. И обидно.
Если бы он знал, КУДА я спешу!
Уже месяц мы с ним ковыряемся! Месяц! Викуля уехала, у нее учеба началась. Я с трудом нашла няню, всего на несколько часов в день. Иногда приходится малую сюда привозить. Вот как сегодня. Пока я делаю Матвею массаж, с моей лялькой невеста Сан Саныча гуляет. Всё не знает, как уж ему намекнуть, что пора-пора самому лялькой обзаводиться. Но Санин, как мне кажется, уже дозревает. Вот-вот сообразит, что к чему.
Сглатываю.
Не ответить не могу.
А что отвечать?
— Я не знала, Матвей Алексеевич, что вам не хватает общения. Мне казалось, вы, наоборот, хотите, чтобы я поскорее ушла.
— Это когда вы больно делаете.
— Я не причиняю вам боли. Я помогаю вашим мышцам, вашему телу. Вы уже делаете успехи.
Успехи колоссальные. Матвей уже смог сесть. Даже встать! Конечно, не сам, на специальном тренажере, но это уже огромный прогресс.
Пока остаются только глаза.
Доктор говорит, что лечение проходит успешно, атрофии зрительного нерва нет, еще каких-то необратимых процессов — тоже. Да, была обожжена роговица, но с этим справились. И он склоняется к тому, что проблема в психосоматике.
— Ваш Матвей пока просто не хочет видеть этот мир. Надо сделать так, чтобы захотел.
Надо, я понимаю. Но как?
В голове моей давно зреет идея. Если я всё-таки откроюсь ему? Если я расскажу о дочери? Может ли это стать толчком?
— Лариса Михайловна, так мы приступим? Я готов.
— Да, сейчас. — Смотрю на Марусю.
— Да, да… Я ухожу. Всего вам хорошего, товарищ генерал.
— Приходи еще, Маруся. Ты как глоток свежего воздуха.
Еле сдерживаюсь. Выдыхаю.
Девица уходит. Подхожу к койке Матвея.
Здесь в палате всё оборудовано, всё подходит для массажа, мне не нужно его никуда перекладывать. Только снять с него футболку.
Сегодня он делает это сам.
— Видите, Лариса Михайловна, уже могу.
— Я рада.
— Вы неразговорчивая. Не любите говорить за работой.
— Да.
“Особенно не люблю, потому что боюсь, что вы узнаете мой голос, товарищ генерал”, — хочется ответить так, но я, конечно, молчу.
— Жаль. У меня сегодня настроение поболтать.
Угу, не наговорился с этой… малышкой!
Снова зубы стискиваю. Злюсь.
Да что ж такое? Почему вот так?
Понимаю, мой Матвей — мужик видный. Даже слепой и лежачий, даже весь в шрамах от ожогов! Видный! И при должности еще. И при бабках.
Я же общалась с Зиминым. Он мне сказал, какой у Матвея оклад был, наградные, сколько он за это время там получил. Эти деньги сейчас у Матвея на счету. Думаю, охотниц немало.
Интересно, эта Маруся, кто она?
— Вы опять молчите, Лариса… Можно я просто по имени? А вот думаете громко. Про Маруську думаете. Ничего у меня нет с этой девчоночкой. И не было.
— Я вам не судья.
— Неужели?
Я только готовлюсь к массажу, когда
