он внезапно ловит мою руку.
— Подожди… те… Лариса… Одну минуту, можно?
Замираю, стараясь не дышать.
— Только минуту. Вечность не держал женщину за руку. Вот так просто. За руку. Женщину.
Молчу. Нечего сказать. А в груди ломит. Щемит. Болит.
Остро так. Надрывно.
Снова!
Кто же тебе виноват, Матвей, что ты… что у нас вот так? Кто виноват?
Я читала, все пишут, что всегда в измене виноваты двое.
Да, я виновата!
Очень виновата!
Тем, что надо было сразу огреть тебя сковородкой! Да накормить слабительным или… Гормонами женскими, чтобы никакого желания на чужую бабу взгромоздиться не было!
И девку эту, простипому, оттаскать за волосенки, чтобы неповадно было к женатикам лезть! Чтобы навсегда отбить охоту к чужим мужикам в штаны заглядывать.
Да только что уж…
Поздно теперь говорить.
Поздно. Поздно…
Думаю так, а в голове у меня слова мужа подруги моей, Лиды, Харитона Миронова. Тоже генерала.
— Никогда не поздно всё исправить, Ольга. Пока человек жив — не поздно. Поздно, если над ним два метра земли, а всё остальное…
Да, Харитон, да… Прав ты. Во всем прав.
Не поздно.
Только вот как?
— Лариса…
— Извините, Матвей Алексеевич. Мне нужно работать. Меня ждут.
— Кто ждет? Мужчина?
— Нет. Дочь…
— Дочь? Взрослая.
— Нет, малышка совсем.
— Малышка…
— Да. Ее зовут Надежда…
Глава 27
Выхожу из палаты, чувствуя, как всё дрожит внутри.
Я назвала имя дочери. Нашей дочери.
Сказала — Надежда, а он… Он улыбнулся, ответил, что имя очень красивое. И всё.
Почему-то я думала, что он сразу поймет. Узнает.
А он…
Матвей молчал до конца процедуры. Только зубы стискивал иногда, когда мне приходилось давить на точки, и я знала, что ему больно.
В конце попрощался обычно.
— До свидания, Лариса, спасибо.
— До свидания, Матвей Алексеевич.
— Когда же вы уже по имени меня звать будете?
— Не положено по имени, товарищ генерал.
Иду по коридору в своих мыслях.
Наверное, прав Сан Саныч, пора раскрывать карты. Дольше скрываться просто глупо.
— Ольга? Вы… вы ведь Ольга, не Лариса?
Смотрю на девушку, которая была в палате Матвея. Симпатичная, милая, какая-то… простая, своя. Маруся… Что связывает ее с моим генералом? Они были вместе там? Но как? Почему? Кем она была? Помощницей, как Алина тут? И… много чем помогала?
Ругаю себя за пошлые и подлые мысли. Но спокойной оставаться не получается.
— Ольга… я узнала вас.
— Узнали? — удивленно бровь поднимаю. Откуда она меня могла знать?
— Фотография. У генерала всегда была ваша фотография. Он смотрел на вас. Разговаривал. Письма даже писал. Только… не отправлял. Складывал у себя.
Не отправлял, значит…
Интересно.
Зачем писать жене, которую бросил?
— Извините, мне надо идти. Меня ждут.
— Вы его любите?
— Кого? — Странный вопрос, да и ответ тоже странный. Всё же ясно.
— Матвея… Алексеевича.
— Простите, а вам какое дело?
— Мне есть дело. Потому что я…
— Вы его любите, да? Молодая, горячая, страстная. У вас всё впереди, вы можете ему всю свою жизнь посвятить? А я кто? Бывшая жена, к тому же брошенная бывшая.
— Вы не понимаете…
— И не пойму. Никогда не пойму, зачем цепляться к чужим мужикам? Свободных нет? Или просто нравится забирать чужое?
— Я не… не забираю…
— А что вы делаете? Зачем приехали? Зачем пришли? Почему сейчас, когда стало ясно, что Сафонов на ноги встанет? И даже сможет видеть, скорее всего? Сейчас пришли! Не месяц назад. Не два. Не три. Сейчас. А знаете что… А я вам его не отдам! Ясно? Хватит! Разбросалась уже один раз. Теперь — баста. Пусть травмированный, больной, зато мой! Сама на ноги поставлю, сама буду пользоваться. А для вас… пожалуйста, выбирайте. Контингент у нас в санатории разный. Мужчины есть на любой вкус. От лейтенантов до генералов. И холостых прилично. Не обязательно мордой в грязь падать.
— Значит, вы его любите…
— Я себя люблю, ясно? Себя. И своих детей! И это мой мужчина! Мой! Наш! И… да, его я люблю тоже, слышите! Люблю! Люблю! Люблю!
Губы дрожат, сердце сбоит, трясусь вся, глаза застилают слезы, а она…
Она поступает совершенно неожиданно.
Кидается ко мне, обнимает, и ревет, навзрыд ревет!
— Лёля! Дорогая, Лёля! Любите его, пожалуста! Любите, слышите? Вы не представляете, как я рада! Как мы все будем рады! Все наши ребята! Пацаны! Ванька… он тоже ранен, но выкарабкается, и Пименов, дядя Саша, и Евсеев Вовка, и Санчо, и Толик Вайшнер, и Рус, и Петька Савченко, всё, много, всех не назову. Вся наша банда, то есть… бригада, наше отделение, которое с ним, понимаете? Бойцы все простые, и с ним, вернее, он с нами, он же… Матвей Алексеич, он же нам как батя был, понимаете? Отец! Даже тем, кто по возрасту не сильно ушел. Он нас спасал, всегда, говорил, что заговоренный. Что его Лёля его любимая, вы то есть… вы заговорили. И с ним ничего не случится. Значит, и с нами. Мы все за него, понимаете, все… И я… Мы не могли раньше приехать, мы же там! И кто отпустит? А я, после ранения тоже. Попросилась, чтобы меня сюда… Чтобы увидеть. Потому что мы все… мы молились все. Мы всё время о нем думали, помнили. И… то, что вы тут с ним…
Господи…
Слушаю ее, обнимаю, и сама реву… Тоже реву, остановиться не могу.
и слушать всё это и больно и… такая гордость за моего мужа! Да, за мужа, чтобы там ни было! За то, что вот так его уважают, и любят… Его товарищи. Его бойцы.
— Лёля, он про вас рассказывал. Знаете… всё-всё… какая вы… И про то, что предал вас. Это тоже. Потом. Он очень сильно переживал. И он любит вас. Только вас любит.
Как же мне хочется ответить, что я знаю!
Но…
— Простите меня, Лёля… я… задерживаю вас.
— Нет, что вы… я… Мне просто нужно к дочке.
— К дочке?
Маруся отстраняется, смотрит неуверенно, а я улыбаюсь.
— А пойдем со мной? Есть время?
— Есть я… в отделении сказала, что на прогулку, меня отпустили.
— Пойдем тогда.
Мы спускаемся вниз, я забегаю в гардероб служебный, набрасываю плащ, Маруся курточку свою накидывает, которую в руках держала.
Выходим, и я сразу вижу Марину с коляской, которая уже направляется к корпусу. И Сан Саныч с ней. Иду к ним, чувствуя спинным мозгом напряжение боевой подруги Матвея.
— А вот и мамочка наша, да? С папочкой там позанималась, массажик поделала и к нам пришла! — Марина
