от начала и до конца.
Вываливаю и про подозрения, и про ресторан, и про сегодняшнюю встречу с матерью, когда я понял, насколько мои подозрения были далеки от истины.
— Ну ты и натворил дел, бать, — тянет Артур.
Он, кажется, даже забыл про подзатыльник.
— Пап, отвези нас к маме, пожалуйста. Она тут адрес выслала. — Это уже просит Арам.
Что поделать, везу. Тем более что так вовремя подвернулся адресок.
Хоть что-то хорошее этим мрачным днем, хоть узнал, где теперь живет Ульяна. Однако, я оптимист…
Глава 21. Помогаторы
Ульяна
Я не знаю, сколько сижу вот так на полу.
Час? Два? Вечность?
Время вдруг перестает иметь для меня какое-либо значение.
Мне ничего не хочется. Ни есть, ни пить, ни в туалет, ни разбирать вещи.
Я будто мимикрирую под цвет ламината — светло-коричневый.
Меня будто стерли…
Мне тридцать восемь лет, а у меня ничего нет! Ни мужа, ни любящих сыновей…
Даже дочки и той в стране нет, чтобы получить хоть какую-то поддержку.
Есть большой соблазн как взять, как позвонить ей и нажаловаться по всем фронтам. Но разве это дело — передавать свою боль ребенку? И неважно, сколько этому ребенку лет.
В моих отношениях с Миграном дочка ничем не поможет. И жизнь мою заново не построит, и веру в мужчин не восстановит. Разве что отругает близнецов за скотское поведение.
Вот уж где моя истинная промашка — это в их воспитании.
Раз они могут мне вот так запросто сказать: «Ты нам не мать», значит я что-то упустила, чего-то недодала. Не объяснила, недолюбила.
Знать бы, что это что-то, упущенное, недоданное, и сколько еще любви им было от меня нужно, чтобы не смогли вот так запросто вычеркнуть меня из жизни простым сообщением.
Думать об этом адски больно, признавать свое поражение в воспитании мальчиков — и того хуже.
Я потерпела поражение в самой важной сфере жизни — в материнстве.
А еще…
Я, кажется, задницу отсидела!
Вот дурында.
Чувствую знакомую боль в пояснице и копчике — она моя давняя спутница, появилась после вторых родов, очень уж сложно все тогда было. И сама беременность, и разрешение от нее.
Боль яркая, пронизывает основание позвоночника. Но вот какое дело — встать тоже не могу, сводит ногу.
Ну дура… На кой черт я тут столько сидела?
Кое-как перемещаю тяжесть тела на руки, упираюсь на пол коленями и так, на карачках, добираюсь до пуфика, что стоит у самой двери. Поднимаюсь.
Старая развалина! Беременная к тому же.
Слезы как по команде снова появляются на глазах.
Вот так, всхлипывая, я подхожу к двери, чтобы проверить, заперта ли.
И вздрагиваю, услышав, как кто-то громко в нее стучит.
Нервно сглатываю, подхожу к глазку.
А там цветы, мои любимые белые розы. Откуда им тут взяться?
Мгновенно забываю про боль в пояснице и копчике.
— Кто там? — настороженно спрашиваю.
Неожиданно слышу голос Арама:
— Мам, прости нас, пожалуйста!
Слова бьют точно в сердце.
Прямое попадание.
Оно раскалывается надвое. Одна половинка Араму, другая Артуру.
Сыночки мои ненаглядные!
Пришли! А что же тогда значило их сообщение?
Быстро вытираю со щек слезы, машу на лицо руками, чтобы хоть немного прийти в себя. Ведь не хочу встречать детей зареванной.
Открываю.
Перед дверью и вправду стоят дети, оба с виноватыми лицами и мольбой во взгляде. А позади них Мигран, причем примерно с таким же выражением лица.
Мне вручают цветы, и я беру их, шокированная составом гостей.
Эти трое страшно похожи.
Черным цветом волос, глаз, строением лица, даже тембром голоса. А еще безжалостным отношением ко мне.
Я моментально ощетиниваюсь, меряю мужа бешеным взглядом.
— Что ты тут делаешь?
И снова за него заступаются дети.
— Мам, не ругайся, он нас просто привез, — машет руками Арам.
— Я только… — начинает Мигран.
— Ты уходишь, — я тычу указательным пальцем в сторону лестницы, — а вы заходите, и никак иначе.
Дети юркают в квартиру, а Мигран продолжает смотреть на меня с мольбой.
— Уходи! — кричу на него. — И цветы свои забери!
Он морщится, подмечает:
— Это дети тебе купили.
А потом разворачивается и с грустным видом уходит.
Смотрю ему вслед и не верю — надо же, раз в жизни послушался.
Захожу в квартиру, кладу цветы на пуфик и смотрю на близнецов.
Они выглядят немного странно. Казалось, только что напряженно что-то обсуждали, но при моем появлении умолкают.
— Мам, прости нас, — снова повторяет Арам. — Мы больше никогда тебе так не скажем! Мы тебя любим! Мы хотим быть с тобой…
Смотрю на Артура, а второй сын стоит угрюмый, выжидает, какая у меня будет реакция. Не удивлюсь, если автор сообщения именно он.
В их паре всегда так. Чудит Артур, извиняется Арам, причем за двоих. Зато если надо, Артур готов ввязаться за брата в любую драку, как словесную, так и физическую. Что ж они делать будут, когда женятся, заведут свои семьи. Как смогут сами выполнять те функции, которые с детства возложили друг на друга?
— Мамочка, ты нас простишь? — все продолжает Арам.
— Я на вас страшно зла! — говорю им.
А злости в голосе нет. Он растрескавшийся, как земля на ярком летнем солнце. Он теплый, переполненный любовью к ним.
Да и не может быть злости на свои детей в такой момент. И обиды быть тоже не может.
Обижаются на равных, а дети… Дурни они неслухмяные, учить их еще и учить.
Я раскрываю объятия, и сыновья тут же кидаются ко мне, обнимают.
Заговаривают уже одновременно:
— Мам, мы с тобой, мы поддержим.
— Мы тебя одну не оставим! Мы тебе во всем поможем, ты же наша мама!
Они говорят, говорят, даже гладят меня по спине.
А я чувствую, как в груди начинает затягиваться та самая рана, с которой обычно не живут.
И до того это приятное чувство…
Что тебя любят, что ты нужна, что с тобой хотят быть.
Как же это безмерно важно — быть в мире со своими детьми. Ничто этого не заменит.
— Покажешь, что у тебя тут и как? — спрашивает Артур, спустя дюжину объятий.
Я улыбаюсь, хотя лицо зареванное дальше некуда. Веду близнецов по комнатам, показываю, где они смогут разместиться.
— Это гораздо лучше, чем надувной матрац у тети Светы, скажите. — Указываю рукой на кровать. — Со временем купим вам двухярусную. Можем прям завтра заказать, как вы на это смотрите?
— Наверное, можно, — говорит Артур, хотя его слова и звучат не слишком убедительно.
— Отлично все,
