байку про то, как менял памперс в три часа ночи, кто-то подхватывает своей историей про колики и первые зубы.
— Это лучшее, что с тобой случится, Рус, поверь, — говорит Марк, вдруг становясь серьезным. — Вот увидишь — возьмешь на руки свою ляльку, и все остальное превратится в пыль. Вся эта работа, бабки, наши терки… Все фигня. Главное — семья, тыл.
Он говорит правильные слова. Простые истины, на которых держится мир нормальных адекватных зрелых мужиков.
Только меня от этих слов мутит.
Тыл, блядь.
Мой тыл — карточный домик, построенный хуй знает на чем.
Мой будущий ребенок — это капкан, который захлопнулся на моей ноге, не дав мне уйти в то утро. И я пиздец как ненавижу себя за то, что не могу думать об этом никак иначе, потому что меня, сука, лишили выбора. На мою просьбу «подождать с детьми» тупо забили болт. А теперь я должен улыбаться и корчить охуеть какое счастье.
Я киваю, изображая понимание и ту самую «правильную улыбку». А рука сама, рефлекторно, тянется в карман джинсов за телефоном. Держу его под безопасным от любопытных глаз углом. Просто проверить время. Просто проверить почту. Но палец открывает сообщения, листая их туда-сюда, в поисках диалога, который невозможно найти, потому что я его стер.
Тупо смотрю на пустой экран. Курсор мигает, приглашая: «Напиши ей, просто напиши «Как ты?», «Я здесь сдыхаю среди этих счастливых идиотов», «Я так хочу тебя увидеть, что зубы сводит».
Меня трясет — реально, физически трясет. Хочу отправить ей сообщение и хочу получить ответ. Любой — пусть пошлет меня на хер, пусть напишет, что ненавидит. Лишь бы только ожила эта связь. Я просто хочу, чтобы ток, который бьет меня каждый раз, когда вижу ее глаза, оживил мои кости.
Я знаю, что не должен о таком думать, но это примерно как ковырять незажившую рану — конченая садистская потребность.
Где ты, мстительница? Дома? С Серёгой?
Может быть, они сейчас тоже ужинают, пьют вино, смеются.
Может быть, он сейчас гладит ее руку. Может — раздевает?
От этой мысли стакан в ладони опасно хрустит. Ревность — глухая, черная, полностью иррациональная — заливает глаза.
Какого хера я должен здесь изображать счастье, пока она там… с ним?
— Рус? Ты с нами? — голос Марка пробивается как сквозь вату.
— Да. Задумался. — Гашу экран и резким движением заталкиваю телефон обратно в карман.
— О работе что ли снова? — ржет кто-то. — Выключай колхозника, Манасыпов — сегодня ты просто пьяный мужик на природе.
Ирония в том, что мне пиздец как хочется стать просто пьяным мужиком. Потому что тогда я могу спокойно поехать к ней и вытрахать из нее святую правильность, а из себя — эту ёбаную одержимость.
Но я стою, бухаю и травлю похабные шуточки. Потому что я все контролирую.
Когда вечер на природе постепенно сходит на нет, и гости расходятся по домикам, Надежда тянет меня в сторону нашего — за руку, с преувеличенным воодушевлением. Дорожка подсвечена фонариками, пахнет хвоей и озерной сыростью — я бы тут под кусом и задрых. Я бы где угодно задрых, лишь бы не в постели с законной женой.
А она как нарочно — на половине пути виснет на моей руке, покачиваясь, как будто ее реально развезло от сока.
— Какой хороший вечер, правда? — мурлычет она. — Марк с Леной такие классные. Я тоже так хочу, Рус. Хочу поскорее в наш дом — и чтобы через год или два там уже детские ножки бегали. Представляешь?
Я молчу. Боюсь открыть рот, чтобы не выплюнуть что-то, что испортит ей вкус этого ванильного сиропа. Только фиксирую, что сейчас, пожалуй, впервые слышу от жены, что она хочет переехать в дом. До этого она всячески этот процесс саботировала.
Мы заходим в домик. Здесь тепло и пахнет свежим спилом. Большая кровать, камин (электрический, правда, но вид создает), тканые широкие дорожки на полу. И свечки вокруг — я ебал, блядь, в деревянном доме.
Надя идет в ванную, шуршит там водой.
Я сажусь на край кровати, расстегиваю рубашку. Голова тяжелая от алкоголя, но ясности нет. Есть только тупая, ноющая тоска.
Жена выходит. На ней что-то тонкое, короткое и почти прозрачное. Волосы распущены, воздух вокруг надушен так, что меня лупит в легкие с расстояния в пару метров. Выражение лица такое, что любому мужику в пору молиться, что на него смотрят вот так даже спустя шесть лет брака.
Она старается быть желанной. Подходит впритык, становится между моих ног.
Обвивает руками мою шею.
— Я так соскучилась по нам, — шепчет слегка наигранно, как будто повторяет красивую фразу из какого-то фильма. Или я просто уже пиздец как перегибаю палку, пытаясь придать всему, что она делает, оттенок фальши? — Помнишь, как раньше? Мы сутками из кровати не вылезали.
Тянется.
Целует.
Ее губы податливые и влажные.
И абсолютно, смертельно скучные.
Я сижу, не шевелясь. Даже обнять ее не могу, потому что ладони лежат на коленях, как приколоченные. Мозг орет благим матом, что вообще-то самое время исполнить супружеский долг, но тело посылает его на хуй и объявляет забастовку.
— Надь, я чёт пиздец устал, — чтобы не обидеть ее, отстраняюсь не так резко, как на самом деле хочется. — Давай спать.
В ее глазах мелькает раздражение, которое тут же сменяется решимостью.
— Ну нет, Манасыпов. — Надя кладет ладони мне на плечи, толкает, заставляя лечь на спину. — Ты просто напряжен. Я помогу, я же знаю, как ты любишь…
Начинает целовать мою шею, спускается ниже, расстегивает пуговицу на джинсах.
Двигается ловко и плавно, как вода, делает все правильно, да, именно так, как я люблю.
Технически — безупречно.
Но меня здесь нет.
Я смотрю в потолок, на деревянные балки, и чувствую себя трупом, над которым проводят реанимацию. Член встал — тело выполнило свой основной рефлекс — но я просто тупо отрубился. По ощущениям — полный штиль.
Надя старательно сосет и дрочит, но я тупо нихуя не чувствую, никак не реагирую.
Кажется, чем больше она пытается — тем больше шансов, что на хер свалит не только моя голова, но и эрекция.
Блядь.
Надя старается еще минуту. Потом замирает. Поднимает голову и смотрит на меня полными паники глазами.
— Руслан, что… происходит? Ты меня не хочешь? — ее голос дрожит.
— Я же сказал, что устал. — Резко сажусь, отодвигаю ее за плечо и застегиваю штаны.
Просто супер — я теперь даже супружескую программу «сунул-кончил-вынул» отыграть не могу. И от
