ужин. Ванди, пожалуйста, верни челюсть на место.
Я пытаюсь. Это нелегко.
— Как прошли прошлые выходные?
— Хорошо. Отлично. Мы болтали. Говорили о жизни. Целовались. Ну, всякое такое.
Я то ли ахаю, то ли смеюсь, в полном восторге:
— Вы целовались.
— Надо же было тебе зацепиться за единственный пункт «не для детей» в моем списке.
Но она хихикает, явно окрыленная. Мы обе прислоняемся плечами к зеркалу, глядя друг на друга.
— Мне правда, правда нравится быть с ним, — говорит она тихо и серьезно. Её улыбка немного гаснет, но она не грустит. — Думаю, это было правильное решение — расстаться с Лукасом.
Теперь моя очередь сжать её руку:
— Я так рада, что ты счастлива.
Когда у неё звонит телефон, она лихорадочно собирает вещи, быстро обнимает меня на прощание и исчезает в вихре энергии, которая так ей идет. Я не могу перестать улыбаться даже после того, как она уходит.
И я снова не рассказала ей о нас с Лукасом.
Я пыталась в понедельник, когда список жег мне карман шорт. В среду, когда мы застряли перед «Эйвери», обмениваясь историями о школьных прыжках. Сегодня за завтраком, когда я помогала ей с органической химией, пока она вычитывала моё эссе по английскому.
«Расскажи ей», — приказывала я себе.
Но рассказать что? Что мы с Лукасом, возможно, обмениваемся анкетами формата А4? Чтобы, может быть, вступить в сексуальные отношения, если мы совместимы, если это впишется в наше расписание, если он не передумал, если не нашел кого-то другого? Всё это настолько гипотетично, что говорить об этом сейчас — значит навлекать беду.
Я иду домой, гадая, не выкинет ли Марьям свой обычный номер, если застукает меня посреди упражнения на визуализацию: отрежет два ломтика огурца и шлепнет мне на закрытые глаза. Сообщение, которое я получаю, заставляет меня замереть посреди тротуара на Стэнфорд-Уэй.
«Свободна?» — это Лукас. Пульс частит, но быстро выравнивается. Я склоняю голову и печатаю:
СКАРЛЕТТ: В Швеции взимают плату за каждое слово в смс?
ЛУКАС: Там наценка за эмодзи, но для тебя я сделаю исключение:
ЛУКАС:
Я смеюсь в голос — резкий звук, заставляющий меня оглянуться по сторонам, чтобы убедиться, что никто не заметил.
ЛУКАС: Ты свободна сегодня, Скарлетт Вандермеер?
СКАРЛЕТТ: Для человека с правильной грамматикой? Всегда.
ЛУКАС: Жду в Грине через десять минут.
Почему он хочет встретиться в библиотеке? Это по проекту доктора Смит? Я… неправильно всё поняла?
Когда я прихожу, он уже стоит у стены рядом с лифтом — глаза закрыты, мощная шея, эти неуместные веснушки. На нем черные джоггеры и красная футболка, снова почти точная копия моего наряда, и он выглядит… усталым. Что-то среднее между любопытством и восхищением заставляет меня остановиться и понаблюдать за ним — за ним и за той энергией, что вибрирует вокруг него.
— Это тот парень, который выиграл Олимпиаду… пловец? — шепчет какой-то парень своему другу.
Три девушки проходят мимо него в противоположном направлении, бросая взгляды, которые становятся всё менее скрытными.
Я бы не отказалась от пары титулов NCAA, не говоря уже об Олимпиаде, но не думаю, что завидую этой стороне успеха Лукаса. Постоянное внимание. Поверхностное восхищение от людей, которые вспоминают о существовании плавания раз в четыре года.
— Привет, — говорю я.
Его глаза открываются медленно, словно возвращаясь к жизни. На мгновение он выглядит настолько изможденным, что мой первый инстинкт — закричать: «Иди домой, в постель, немедленно!» Но затем его губы изгибаются в улыбке просто потому, что я здесь, и сердце падает куда-то в живот.
— Пойдем.
Я молча следую за ним в комнату для занятий. Стеклянные стены не дают особой приватности. Они все так построены — полагаю, потому что у библиотекарей есть ученые степени и дела поважнее, чем разнимать лапающих друг друга подростков. Или убирать использованные презервативы.
Я замираю у стула, не спеша садиться. Смотрю, как Лукас достает из рюкзака сложенный листок бумаги, бросает его через стол в мою сторону и встает напротив.
Мне мгновенно становится то жарко, то холодно.
— Почему библиотека? — спрашиваю я, не сводя глаз с бумаги.
— Мы могли бы пойти ко мне, но я решил, что ты не захочешь, чтобы Кайл и Хасан нас подслушивали.
Я киваю, пытаясь осознать тот факт, что его список — прямо здесь. Я могу протянуть руку, взять его и узнать.
— Скарлетт. — Лукас наклоняется вперед, явно забавленный. — Мы же говорили об этом.
— О чем?
— Тебе нужно дышать.
Я резко вдыхаю. Наполняю легкие.
— Точно, да, я в порядке. Я… что мне нужно делать?
— Прежде чем мы начнем, я хотел бы кое-что узнать.
Я снова кошусь на сложенный листок.
— Да?
— Что случилось с твоим отцом?
Мои глаза вскидываются к его. Такое чувство, будто он схватил меня за горло без предупреждения.
— С моим отцом? Какое это имеет отношение к делу? — В голову приходит ужасная мысль. — Пожалуйста, только не говори мне, что ты ищешь какую-то глубокую травму прошлого, чтобы объяснить мои вкусы.
Он выгибает бровь:
— Думаю, ты могла бы проявить ко мне чуть больше уважения.
— Тогда почему?
— Ты не обязана рассказывать. Это не принципиально. Но у тебя явно есть триггеры, и понимание того, что произошло, поможет мне их избегать.
Лукасу не нужна вся история для этого. Но мы уже были так открыты друг с другом, что я не против, чтобы он знал. И мне нечего стыдиться. Поэтому я расправляю плечи, встречаю его взгляд и стараюсь говорить максимально сухо.
— С годами мой отец становился всё более жестоким по отношению и ко мне, и к мачехе. К концу он отслеживал все наши перемещения, контролировал общение, изолировал нас от остального мира и друг от друга. Он унижал нас. Критиковал. Орал без причины. Контролировал финансы. Я не знаю, как всё стало настолько плохо, помню только, что это происходило постепенно. Барб и я мастерски притворялись, что всё нормально, что у папы просто полоса неудач. А потом, когда мне было тринадцать, Барб забрала меня из школы. Я начала плакать и умолять её не везти меня домой, и она решила положить этому конец. Ушла от отца, добилась опеки, отправила нас обеих к психологу.
Годы ужаса, сжатые в несколько десятков слов. Годы, в которые моим единственным убежищем были прыжки в воду.
— Обычно я справляюсь со своими триггерами. Мне не нравится повышенный тон, но это не жесткий запрет. И на самом деле мне нравится, когда со мной обращаются грубо. Контроль. Дисциплина. До тех пор, пока это происходит в определенных рамках.
По
