неизбежные косяки.
Думаю, они мечтают о том же самом. Особенно через полчаса и пятьдесят прыжков, в течение которых мы с Пен пытались синхронизировать простейший наскок без малейшего намека на успех. Масла в огонь подливает то, что мы начали в зале, и каждый раз, глядя на четвертый переносной трамплин, мы видим Викторию и ее порванные связки.
Я знаю, что она просила не беспокоить ее, и понимаю, что ей не хочется выслушивать соболезнования, пока она оплакивает свою карьеру, но я невольно мечтаю, чтобы она была здесь и отпустила какую-нибудь язвительную шуточку о тщетности бытия углеродных форм жизни.
— Пен, — говорит тренер Сима между неодобрительными вздохами, — ты слишком торопишься. Наскок на пять дюймов выше, чем нужно, да еще и корявый. Ванди, а ты слишком…
— Медленная?
Тренер трет висок:
— Я даже не уверен, что именно не так с твоей техникой. Давай скажем, что всё, и начнем с нуля, ладно? Перерыв десять минут, девочки. Попейте воды. Подумайте о своих предках и спросите себя: гордились бы они вашим сегодняшним выступлением?
Синхрон — это страшный трехголовый зверь. Пары оценивают не только за успех индивидуальных прыжков, но и за то, насколько гармонично они смотрятся вместе. Есть миллион способов потерять очки, и Пен, кажется, думает о том же. Мы сидим рядом на бортике, уставившись в свои бутылки. Мне хочется извиниться перед ней. Сказать, что я всё порчу, и это моя вина. Что мне жаль, что я не Виктория, что я буду стараться лучше, и — пожалуйста, не ненавидь меня.
Но она молчит, и я тоже. Я стараюсь не пялиться, когда она достает телефон и начинает что-то печатать. Злится ли она? Думает ли о том, что…
Внезапно воздух наполняют первые аккорды «Hot for Teacher».
Я прыскаю так резко, что давлюсь водой.
Все вокруг оборачиваются, бросая на нас любопытные взгляды, но Пен смотрит только на меня. Через пару секунд мы уже хохочем так, будто нас только что не смешали с грязью на глазах у всех.
ГЛАВА 22
Мне требуется два дня, чтобы изучить список.
Я бы рада сказать, что это потому, что некоторые пункты мне не знакомы и требуют серьезных изысканий, но на самом деле в списке лишь горстка вещей, о которых я раньше не слышала. Пришлось потратить время на Гугл, чтобы выяснить, что такое «шримпинг» — и в итоге ясности не прибавилось, — но что такое «сибийское седло», я знаю с тех самых пор, как научилась открывать инкогнито-вкладку в браузере.
Сексуальная извращенка, что тут скажешь.
Я так долго зависаю над каждым пунктом, потому что они требуют почти абсурдного уровня самоанализа. Я никогда не была в положении, когда могла бы честно признаться в своих фантазиях, и в результате я сама толком не знаю, в чем они заключаются. Моя сексуальная жизнь с Джошем была отличной: он заботился о том, чтобы у меня были все оргазмы, о которых можно мечтать, помогал мне чувствовать себя красивой и сексуальной, и мы много смеялись.
Тот раз, когда я слишком стеснялась сказать ему прямо, что у меня месячные, и использовала столько эвфемизмов, что он решил, будто у меня рак в терминальной стадии.
Когда он случайно купил презервативы с миньонами.
Его душераздирающий вопль боли после того, как я попыталась удовлетворить его руками через секунду после использования санитайзера... Всё в таком духе.
Но когда я попросила его быть со мной пожестче, он предложил обсудить это с моим психологом и узнать мнение специалиста:
— Хорошая ли это идея или, эм, что-то эдипово, что сломает тебе психику на ближайшее десятилетие?
После этого я пыталась притворяться, что у меня нет определенных желаний, а он пару раз без особого энтузиазма шлепнул меня по заднице.
Так что на это уходит сорок восемь часов, но в среду вечером я пишу Лукасу: «Готово».
И, наконец-то, сохраняю его номер в телефоне.
Мы решаем встретиться в тот же вечер. Потом — на следующее утро. Потом — на следующую ночь. И каждый раз он отменяет всё в последний момент. Единственное объяснение: «Кое-что срочное».
Я вижу его на тренировках, а значит, он не болен, не травмирован и не отчислен из Стэнфорда за преступления против общественной морали. Я начинаю подозревать, что он передумал — а потом он пропускает нашу встречу с Заком и доктором Смит.
— Он не присоединится к нам, — говорит она мне. — Упомянул что-то о… капитанских делах? К сожалению, не о хлопьях «Cap'n Crunch». Боже, сто лет их не ела.
Она на мгновение закусывает губу, пишет «Купить Cap'n Crunch» на одном из своих стикеров, а затем в течение сорока пяти минут без остановки громит биологию рака.
Я не получаю вестей от Лукаса до вечера пятницы, после тяжелой тренировки, которая оставляет меня в скверном настроении. Мы с Пен одни в раздевалке, и я так долго пытаюсь распутать волосы, что у меня ноет всё тело.
— Есть планы на вечер? — спрашивает она.
Я качаю головой. Потом добавляю:
— У меня есть эти… упражнения, которые велел делать психолог.
— О? — Её взгляд ловит мой в зеркале. Она наносит тональный крем, что для ухода после тренировки — уровень необычайный. — Для чего?
— Для моих самых неблагодарных детей, — вздыхаю я, видя её недоумение. — Для моих прыжков внутрь.
Её глаза расширяются от понимания. Я не обсуждала свои проблемы ни с кем из команды, но Пен — мой партнер по синхрону, и она не могла не заметить, что мы не отработали ни одного прыжка внутрь.
Я не против. Я знаю, она понимает — то, как наш мозг иногда дает сбой.
— Что за упражнения?
— В основном визуализация. Цель — «перепрошить» мозг. Заменить негативные чувства, которые у меня автоматически возникают при определенных прыжках, на нейтральные.
Всё, что мне нужно, — это самый базовый, самый паршивый прыжок внутрь. Планка так низка, что она уже под землей, вместе с репой.
Пен откладывает кисть. Она тянется и сжимает мою руку, и я обожаю, просто обожаю её за то, что она не говорит чушь вроде: «Ты справишься. Верь в себя. Это проще простого. Мысли позитивно». Она просто молча рядом, её зеленые глаза полны понимания и сострадания, в котором нет ни капли жалости. Это всё, что мне нужно.
Я сжимаю её ладонь в ответ. В горле встает ком, и мне приходится сглотнуть, прежде чем спросить:
— А ты? Какие планы?
— Вообще-то… — Её губы дергаются. — Я встречаюсь с Красавчиком-Учителем. Он… готовит мне
