а в горле стоит ком.
— Нет, — говорю тихо. — Я не буду тебе ничего рассказывать.
Ульяна впервые за сегодня поднимает на меня удивленные глаза:
— А что тогда будем делать? — выдыхает.
Я вытаскиваю из ящика стола коробку пластилина — старый прием, который кажется сейчас правильным.
— Лепи.
— Что?
— Что угнетает, тревожит, пугает. Злость. Боль. Страх. То, что не можешь сказать.
Уля не двигается. Гипнотизирует пластилин в коробке, не решаясь коснуться. Успеваю почти смириться с провалом, как девочка резко вскидывается, хватает черный, сжимает в кулаке и рвет на куски.
— Ненавижу! — шипит она. — Они все врут! Говорят «герой», а он бросил! Обещал и не вернулся!
Детские пальцы лепят бесформенную массу, отдаленно похожую на фигуру человека. Отец. Бездумно мну в руках кусок серого пластилина, внезапно понимая, что хочу вылепить Володю. Каким он был двадцать пять лет назад — не предателем, тискающем на столе любовницу, а мальчишку с заразительной улыбкой и самыми горячими руками на свете, который обнимал меня под дождем у ДК.
Масса в ладонях размягчается, и пальцы сами лепят — нос с едва заметной горбинкой, подбородок, о каких говорят «волевой», губы, умеющие быть настойчивыми и ласковыми. Но пластилин рвется — я давлю слишком сильно, превращая родное и знакомое в бесформенную серую массу. Отличный визуальный пример нашей жизни, — мысленно усмехаюсь собственному выводу и выныриваю из личного горя под тихое детское:
— У вас тоже… — Ульяна робеет, глядя на мои руки. — Болит?
Дети чувствуют ложь. И боль — тоже. Я не отвечаю, потому что сейчас не могу исполнять профессиональную роль. Просто беру ее размазанную фигурку и аккуратно соединяю со своей.
— Знаешь, что самое страшное? — перехожу на шепот — так проще скрывать хрип, готовый сорваться на рыдание. — Те, кого мы любим, еще где-то рядом. Во вчерашнем дне, но уже не с нами.
Ульяна всхлипывает:
— Я хочу, чтобы он вернулся…
— Знаю… — накрываю сжатые в замок ладошки своей. И мы замолкаем, сидя напротив друг друга — каждая оплакивая свою потерю.
Тишину кабинета и мгновение душевной открытости разрушает стук в дверь.
— Ольга Алексеевна, Богдан Оболенский пришел! — сообщает секретарь, которая обычно не удосуживается такими мелочами. Но тут другое — это же сын самой Оболенской. Судьба — та еще стерва — я должна провести беседу с трудным подростком спустя два часа, как его не стесненная моралью мать оказывала скорую психосексуальную помощь моему супругу.
— Спасибо, — отвечаю самым ровным голосом, на который сейчас способна.
Ульяна вытирает лицо, встает.
— Можно я еще приду?
В другой день я была бы горда этим маленьким шагом, который смогла сделать сильная девочка, но сейчас просто киваю. Уля уходит, тихо претворяя дверь, а я смотрю на липкие от пластилина, мелко дрожащие руки и понимаю: страшно хочу исчезнуть. Сбежать из этого кабинета, из школы, от проблем. Раствориться в мире, чтобы только не ощущать боли растерзанного прошлого и страха за неопределенное будущее.
* * *
Сейчас войдет Богдан. Его мать — любовница Володи, а я должна быть профессионалом. Беспристрастным, четким, понимающим. Но как? Как, когда внутри — осколки и сплошная рваная рана на месте сердца?!
Глубоко вдыхаю, на секунду закрываю глаза и вытираю руки. Дверь открывается.
— Ну что, мозгоправ, поговорим? — Богдан плюхается в кресло, закидывает ногу на ногу и ухмыляется.
А у меня перед глазами картина — мой Володька, сжимающих в руках эту ботоксную дуру Ангелину Оболенскую, которая вместо того, чтобы воспитывать сына только и делает, что качает задницу в фитнес-зале и полдня проводит в салонах красоты, делая ноготки, реснички, губки и прочий рабочий набор охотницы за чужими мужьями.
Подросток нагло развалился напротив меня, даром что не плюет на пол. Ухмылка такая же, как у его матери — самодовольная, наглая. Как у всех чувствующих власть и уверенных в собственной безнаказанности.
— Ну что, психолог, будем меня «исправлять»? — бросает он, доставая телефон и не заботясь разрешением, включает на нем то ли игру, то ли видео.
Мои ладони, спрятанные под столешницей, сами собой сжимаются в кулаки. Вот уж точно — от осинки не родятся апельсинки! Весь в нее — те же карие глаза, тот же ядовитый смешок.
— Богдан, — делаю глубокий вдох, — давай просто поговорим. О чем угодно. О чем хочешь ты.
— О чем хочу? — парень фыркает, еще сильнее разваливаясь в кресле. Его взгляд скользит по моему лицу, изучающе, нарочито неторопливо, словно одновременно ищет слабое место и старается смутить.
— Давайте о старых клушах, которые ноют, что все мужики-козлы и кобели? Как думаете, они сами виноваты?
Не дышу. Не мигаю и уж точно не говорю. Любое слово и жест будут трактованы паршивцем, как ответ на провокацию. А в голове набатом только одно: «Сын знает про измену матери! Знает про мой позор!»
— Странная тема для кабинета школьного психолога, не находишь? — сохранить спокойствие стоит мне всех оставшихся нервных клеток.
— Да так, мысли вслух. Мама говорит, если муж ушел к другой — надо было лучше стараться. А то сидят, как мешки с картошкой, а потом удивляются…
— Твоя мама — последняя, кто может учить отношениям, — не сдерживаюсь, хоть и не повышаю голос. Учитывая, что орать хочется во всю мочь — уже достижение. Но следующую фразу говорит явно не Ольга Алексеевна Орлова, дипломированный специалист по детским кризисам, а обиженная жена на грани истерики и в шаге от развода:
— Кстати, как мамина спина? Отдохнула от работы, восстановилась? Всю третью четверть провела на больничном — не знаешь, помогли ей тайские массажисты и восточные практики? Куда она ездила лечиться — в Пхукет или на Мальдивы, что-то я забыла?
Богдан краснеет и молчит. Отлично. Вся школа в курсе с кем и за чей счет Ангелина принимала солнечные ванны. Но, видно, зам мэра показался ей недостаточно перспективным, не то что генеральный директор крупнейшей на Северо-западе судостроительной верфи. Я продукты в магазине выбираю дольше, чем эта стерва меняет мужиков!
— У всех есть слабые места, — продолжаю разговор с притихшим Богданом. — Ты точно хочешь играть в жестокие взрослые игры? Мы можем. Но давай сначала разберемся с твоим поведением и вчерашней дракой в столовой.
— Кто сказал про драку? — выдыхает он, и в голосе впервые слышится неуверенность.
— Богдан, я работаю в этой школе. Здесь нет секретов, — спокойно кладу руки на стол, не скрывая липких следов пластилина. — Ты ударил мальчика из шестого класса.
— Он сам нарвался! — взрывается Оболенский, резко наклоняясь вперед. — Сука, он сказал, что...
Богдан замолкает, закусывая губу. Я знаю этот взгляд — стыд,
