Вместо того чтобы вызвать такси или пойти на автобусную остановку, сворачиваю в школьный двор, сажусь на холодную лавочку, скрытую от глаз кустами сирени и раскидистой черемухой, где уже проклевываются липкие молодые листочки.
— Ольга Алексеевна, вы сегодня задержались, — хриплый низкий голос за спиной заставляет вздрогнуть от неожиданности — Михалыч, начальник по ОХЧ, в просторечии — завхоз, стоит по стойке смирно, как на плацу, и дымит зажатой в зубах сигаретой. Выправка бывшего военного выдает его прошлое с потрохами — майор, десантник, участник боевых действий, уже на пенсии, разведен, есть взрослый сын. Детали из личного дела сами собой всплывают в мозгу. Михалыч — местный «краш», как принято сейчас говорить у молодежи. С ним откровенно заигрывает половина незамужнего женского коллектива. Людмила из столовой в открытую подкармливает, а Люська-вахтерша постоянно трется у его кабинета — то разводя суету из-за выдуманной проблемы с электрикой, то вымогая новую униформу и средства уборки. Высокий, широкоплечий, в молодости он, наверно, не знал отбоя от девиц. Да и сейчас некоторые старшеклассницы строят глазки благородно поседевшему «sugar daddy».
Ему хватает одного взгляда на меня, чтобы оценить ситуацию и сделать вывод.
— Будете? — протягивает пачку. Я молча беру сигарету. Первую за двадцать пять лет. Бросила, когда начали встречаться с Володей — он терпеть не мог запах табака и постоянно говорил «целовать курящую девушку, все равно что облизывать пепельницу». Но сегодня целоваться я точно не планирую. Михалыч щелкает зажигалкой. Дым обжигает легкие, но эта боль — лучше заполняющей пустоты.
— Здесь нельзя курить, — сообщаю закашливаясь.
Михалыч выпускает кольцо дыма:
— Завтра выпишу вам штраф.
Мы молчим. Где-то вдали лает собака.
— Вы бледная, как салага-первогодка после марш-броска, — он не поворачивает головы, но фиксирует боковым зрением, как мелко дрожат мои руки, сжимающие телефон с неотвеченным от мужа.
— Почти сорвалась на ребенка, — выдаю самое близкое к истине. Недавнюю беседу с Богданом сложно назвать профессиональной.
— Возраст подопечного?
— Пятнадцать.
— Хулиган?
— Да, но это защитная реакция, — внезапно встаю на сторону проблемного ученика и заслуживаю прямой оценивающий взгляд бывшего военного.
— Не всем надо искать оправдание, Ольга Алексеевна. Основа может быть изначально гнилой. На такой, сколько не строй, не укрепляй — однажды рухнет красивый фасад.
— Его мать — Ангелина Оболенская, — вырывается само. Видно, мозг напрямую ассоциирует любовницу мужа с фразой про гнилое нутро.
Михалыч медленно выдыхает дым, не торопясь комментировать:
— Дело не в ребенка, так?
Я кидаю окурок под ноги и растираю его мыском туфли:
— Черт, как же это противно. Как я раньше курила?
Михалыч стряхивает пепел в ближайшую лужу:
— Привычка. Как и все в жизни.
Его взгляд скользит по мне, сканируя каждую деталь. Наверно так же он перед смотром оценивал готовность новобранцев. Непроизвольно расправляю плечи и вздергиваю подбородок — остатки гордости требуют посмотреть в глаза и пройти оценку. Мужские губы изгибаются короткой улыбкой, а лицо на мгновение утрачивает каменную резкость черт, становясь мягким и как будто заботливым. Неравнодушным.
— Я в Чечне видел, как люди на мину наступают. Сначала не понимают — просто ногу отрывает. А потом смотрят вниз и...
— Вы сравниваете измену с войной? — перебиваю, одновременно выдавая тайну и признавая поражение перед судьбой.
Михалыч пожимает плечами:
— Разница только в скорости. И за душу инвалидность не дают. Боль — она везде боль. Моя жена ушла к полковнику. Военный городок за Уралом, я только капитана получил, а сыну девять лет. Мои рога на целый год стали главной темой разговоров.
— А сын как?
— Вырос. МАИ* (Московский авиационный институт) закончил. В Звездном сейчас, — Михалыч так плотно сжимает губы, что сигарета чудом не ломается пополам. А и без того идеальная, выдрессированная годами службы осанка, выправляется так, точно вместо позвоночника забили стальной шест.
— Вольно, — невольно улыбаюсь, профессионально ловя взгляд, как на сессии с учеником, чтобы добиться зрительного контакта и доверия. Мужчина кратко усмехается в ответ, переступая с ноги на ногу:
— Привычка.
— Так что с сыном, тоже служит?
— Работает. Он гражданский. Наелся армейской жизнью, пока мотался со мной по казармам.
— С вами остался? Как он воспринял развод? — думаю о своих девочках. Им уже давно не девять лет, но если мы с Володей разойдемся это окажется крушением не только моего мира.
Лицо мужчины становится каменным.
— Считает, что я сам виноват. Надо было чаще дома бывать.
В его голосе — знакомая нота. Точно такая же, что звучала сегодня у Богдана.
— Логично, — киваю я. — Дети всегда находят виноватого. Особенно когда им объясняют, кого надо ненавидеть.
Михалыч резко поворачивается ко мне:
— Вы что, эту стерву оправдываете?
А я не сразу соображаю, что он не про Ангелину, а про свою жену.
— Ей щелевой зуд оказался важнее собственного ребенка. До Женьки, хоть он и мелкий был, быстро дошло. За пятнадцать суток — пока я на гауптвахте сидел.
Удивленно выгибаю бровь, но мужчина не дожидается вопроса поясняя:
— Харю начистил полковнику, любителю чужих жен. Отметил окончание брака, а заодно и военной карьеры. С тех пор все задрищенские жопы страны мои были, майора перед отставкой только получил.
Михалыч внезапно замолкает почти смущенно, вновь выпрямляется по стойке смирно и глядя прямо перед собой, а не на меня, выдает:
— Прошу простить за жаргон, давно не вел долгих бесед с дамой!
— Скажете тоже, дама, — на сей раз улыбаюсь искренне и не менее смущенно. — Дамы остались в прошлом веке, там, где балы, кринолины и дуэли. А я — обычная.
— Нет, — мужской голос уверен, а глаза смотрят в мои не мигая. — В вас есть настоящее, женское начало, ради которого хоть на край света, хоть стреляться.
— Хоть морду бить и на гауптвахте сидеть, — шучу, чтобы сгладить неловкость от неожиданного комплимента.
— Так точно, — без тени улыбки подтверждает Михалыч. — Но тогда я просто мстил за честь, а за вас надо сражаться.
Чувствую, что краснею, но дыра в душе становится как будто меньше.
— Не хотели ее вернуть, простить? — спрашиваю, потому что не вижу для себя единственно верного решения. Я не могу просто уйти от мужа, но не могу взять и простить. Не смогу забыть, как он целовал другую, и делать вид, что ничего не случилось. Потому что двадцать четыре года — это не просто цифры. Это тысячи завтраков, ужинов, смешных случайных фраз, которые никто, кроме нас, не поймет. Это его руки, обнимающие меня в темноте, когда снится кошмар. Это его голос, читающий вслух сказки нашим девочкам, пока я засыпаю рядом, уставшая после бессонных ночей с младенцами. Это —
