злости на Михаила гейзером бьют из ее неудовлетворенности, сколько бы она ни внушала себе, что это грусть и обида медленно проистекают из его пренебрежения. Разум готов был смириться на время, пока муж перебесится: черт с ней, с убегающей в дурацком венке из одуванчиков, в мини-юбке, способной по любви отдаться где угодно юностью. А тело протестовало. Оно откуда-то знало, что если не догонять, то превратишься в старуху через несколько месяцев. В ту воспетую матерью пятидесятилетнюю ровесницу Михаила, которой остается лишь терпеть и подлаживаться. Теперь Анджела осознавала, как часто видела таких, едва разменявших четвертый десяток. Почти обнаженные – лифчик, трусы, джинсы, футболка, босоножки на танкетке, неопределенного цвета волосы в плену дешевой заколки, ни маникюра, ни косметики, ни украшений. Или, напротив, закованные в броню нелепо сложной прически, вычурной одежды, уродливых каблуков, золотых колец, теней, туши, пудры, помады, лака. И у всех неуловимый взгляд кого угодно, только не женщины. Бессмысленный в общем-то.
Анджела поежилась и спустила ноги с кровати. Ступни точно попали в элегантные зеленые тапочки с опушкой. Когда-то Мишенька заводился от одного вида тонкого пластикового каблука средней высоты и разноцветных перышек такой домашней обуви. Вяло подумала: «Какая там юность в венке. В ту пору я каждое утро стучалась пятками об пол, хоть, казалось бы, разувалась перед сном так же. Не-ет, этакая выверенность приходит с годами». Накинув пеньюар на длинную атласную ночную рубашку, она вышла из спальни и привычно двинулась со второго этажа на первый, в холл, на веранду, в очень холодный еще на рассвете апрель, быстрее, только быстрее. Если и есть что-то хорошее в загородной коттеджной жизни, так это бросок из постели в естественный воздух и запах – в любое время года, в любую погоду, хоть на несколько минут. Такое начало резко выдирало ее из неприятных, заснувших и пробудившихся вместе с ней мыслей. И пересаживало в ощущения кожей. Те вызывали какие-то другие мысли, и она укоренялась в измененной почве, что сулило хороший день.
Окружающая природная среда встретила Анджелу безветрием и ливнем. То ли в полусвете, то ли в полутьме не было видно ни деревьев на участке, ни трехэтажного массива соседнего дома. Все, кроме редких заплат неопрятного снега в паре метров от дорожки, занавешивали частые отвесные шнуры воды. Но с освещенной веранды можно было разглядеть, как в этих шнурах торопливо переливаются мелкие капли. Безумица шагнула к краю, и сотни колких, словно электричеством заряженных брызг впились в лицо и шею. Она вдохнула полной грудью. Весной не пахло, только сыростью. Обойденная ласками солнца земля не испаряла ароматов, а покорно впитывала хладную жидкость. Анджела поежилась от явной аналогии с собственным состоянием. И тут ее сосуды разом откликнулись на дождь. Они сузились, будто боялись, что в них попадет влага. Заболела голова. Ноги сделались ватными. На них, неверных, женщина доковыляла до кушетки в холле и плюхнулась на нее. По мере того как она согревалась, недомогание улетучивалось. Все длилось не больше пары минут, и закаленной Литивановой на ум не пришло как-то менять распорядок дня. В одиннадцать утра ей предстояло тренироваться в фитнес-центре. Она прилегла. Состоялось целое приключение, чуть ли не опасное для жизни, и сразу подниматься в спальню не хотелось. Надо было отвлечься.
Анджела хорошо запомнила тот момент, когда муж впервые ее не понял. Они поехали на вечеринку в соседний коттеджный оазис, в семейный дом. У двадцатилетней, год назад родившей студентки Литивановой не было никаких ожиданий – голое любопытство ко всем, кто уже носил на пальцах обручальные кольца. Хозяин был старше Михаила лет на двадцать, хозяйка – почти ее ровесница. Большую часть года пара проводила в Америке, а тут нагрянула и решила увидеть людей, с которыми стоило поддерживать знакомство. Кажется, молодой да ранний бизнесмен Литиванов был слегка польщен. Добрались. Вписались в круговорот приглашенных, топтавшихся на сотнях квадратных метров под ненавязчивую живую музыку. Переместились в столовую. Употребили много чего со сложными названиями и в общем-то привычным вкусом. Перешли в зал с маленькими круглыми столиками – десерт, шампанское, коньяк. Выслушали развязно-натужный конферанс знаменитости, разбавленный пением других знаменитостей. Разъехались.
Дома юная жена и мать неожиданно получила выволочку. Едва они отпустили няню, полюбовались спящим отпрыском и устроились на диване в гостиной, как Михаил возбужденно заговорил:
– Нет, прогибаться ни перед кем не стоит, что называется, лебезить – ни в коем случае, это исключено. Но ты демонстрировала открытое пренебрежение. Ты откровенно презирала элиту. Тени заинтересованности в сливках общества не изобразила. Хоть отдаешь себе отчет, на кого свысока смотрела? Кому сквозь зубы неохотно отвечала? Хорошая моя, так нельзя. Может создаться впечатление, будто я тебе один на один говорю про этих людей черт знает что, а ты по неопытности забываешь даже притвориться любезной.
– У элиты паранойя? – искренне удивилась Анджела, которая вела себя самым естественным образом, никого не обижала и, как ей казалось, была максимально со всеми приветлива. – Ты настолько глуп, что посвящаешь меня в заговоры? А я совсем безмозглая и даю им понять, что осведомлена? Ничего себе! Я думала, серьезные люди… Нормальные… Взрослые хотя бы…
– Ты – мое лицо на приемах, – вразумлял муж.
– Банковский счет твое лицо, – возражала жена. – А эти приемы – выгул ошалевших от скуки баб. Я еще не такая пресыщенная, беспокоюсь, как там малыш с няней, вот и кажусь хмуро-озабоченной. И еще… Тут такое дело…
И она попыталась любимому объяснить.
4
Лет в семь Анджелу оставили на месяц у папиной бабушки в рязанском селе. Она преподавала в тамошней школе и очень заботилась о сохранности честно заработанного авторитета, «который за день из-за лености потеряешь, и все, больше никакого уважения». «Я – учитель, мне нельзя», – было самой частой ее фразой. Запрещала она себе на сутки позже, чем положено, начинать окучивать картошку. Выходить за ворота, не облачившись в туфли и отутюженное, подогнанное по фигуре платье. Разводить в доме и во дворе беспорядок. Даже набирать меньше ведра грибов, меньше бидончика земляники ей было не положено. Когда лес не желал расщедриваться на свое добро, хоть вдоль и поперек его обойди, она быстро снимала с себя и укладывала на дно соответствующей емкости куртку и платок. Сверху насыпала грибы или ягоды доверху и, тонко улыбаясь, шествовала от опушки в сопровождении внучки. Надо было видеть физиономии сельчан, которые тоже часами рыскали по окрестностям в поисках подножного корма. На них было тем самым красивым
