вторым одеялом – жадно, не боясь смутить мужа, если тот неожиданно откроет глаза. Он немного поправился и поэтому совершенно не изменился лицом. Наоборот, стал трогательнее. Но его вид навеял не оптимизм, как еще месяц назад, а не слишком приятные воспоминания. Когда-то мама, рыдая, отговаривала свою первокурсницу Анджелочку от свадьбы:
– Ладно, гробь молодость. Обслуживай скучного благоверного, пока нормальные девочки будут развлекаться. Выбирать будут из сонма поклонников! Но пойми… Нет, еще не поймешь. Поверь мне на слово, умоляю. Сейчас тебе восемнадцать, ему тридцать три, ты юна, он молод, и вам хорошо. Тебе будет тридцать, ему сорок пять – терпимо. Но потом он начнет стареть. Тебе еще нужны будут развлечения, комплименты, много секса. А ему только работа… И юная любовница раз в две недели…
– Какой сонм поклонников, романтическая моя мамочка? – смеялась дочь. – Не о нем девчонки мечтают. Поголовно думают только о богатом муже. И готовы на шестидесятилетнего, лишь бы достойно содержал. У меня же сказочный вариант!
– Да шестидесятилетний в сто шестьдесят раз лучше! Все, что с ним произошло, случилось не на твоих глазах, не в твоей постели. Он – результат, бери и не жалуйся, а знай себе приспосабливайся. Ты же, храбрая моя, увидишь и шкурой почувствуешь процесс.
Разумеется, тогда она не послушалась. И до сих пор думала, что не прогадала, как минимум. Но вынуждена была допускать: мама в чем-то была права. Для Мишеньки настало время изменений. Да, это был ужасный год в милой семейной жизни, да, их пристукнуло кризисом. Может, творилось нечто возрастное, физиологическое, чего мужу самому никак не удавалось себе объяснить. Может, сын уехал, и в Литиванове происходили тектонические сдвиги. Вот-вот образуется новый материк отношений, и все будет хорошо. Кризис потому и мощный настолько, потому и переживается обоими так остро, что случился впервые за семнадцать лет. Их знакомые нераспавшиеся пары уже раза по три были на грани разводов, суицидов, отпускания друг друга налево и прочей гадости. А они с Михаилом благоденствовали. Выходит, человеческую природу не обманешь. Три раза пронесло, зато в четвертый наверстаешь все упущенное.
Но на душе было препаршиво. Заниматься аутотренингом, когда муж на работе, – это одно, а держать себя в руках при его холодном, едва ли не брезгливом возвращении – совсем другое. Анджела никогда не бегала к маме с победами и проблемами, касающимися мужа. Первое время хотелось сообщить, как ей хорошо. Но не могла простить сопротивления их с Мишенькой любви. Возмущалась – мамочка едва не лишила дочку радости радостей. Потом, родив сына и начав многое ему запрещать, поняла это маниакальное желание не дать свершиться дурному. Но поводов жаловаться все еще не было, просто хвастаться расхотелось. А тут, изведшись вконец, отправилась с единственным вопросом:
– Мам, чем так хорош ровесник, на котором ты упорно настаивала?
– Началось? – зорко вгляделась и бодро включилась мама, словно годы не прошли. Анджеле померещилось, что она все еще в невестах сидит, и ее на все лады запугивают будущим «со стариком Литивановым». – Придирается по мелочам, да? Как ни стараешься, не доволен? Все чаще не у тебя, а у него голова болит, когда надо исполнять супружеский долг?
Если бы тон был злорадным, а не обеспокоенным и горьким, Анджела сразу хлопнула бы дверью. А тут подавленно кивнула:
– Что-то в этом роде.
– Не грусти, справимся. Ровесник, дочка, тоже переходит из возраста в возраст. Но он, бедный, думает, что с женой творится то же, что и с ним.
– Да что творится-то?
– Ничего особенного. Не всех подряд хочет, не через одну, а некоторых. И то больше делает вид перед друзьями. Начинает блудить, как бы точнее выразиться, одноразово. Никаких постоянных любовниц, сплошные интрижки. Рядом задержится только дура, которая врет, что готова до смерти делить его с кем угодно. Или замужняя искательница новизны, которая и не собирается разводиться. И то до первого скандала с претензиями. Сам мужчина думает, будто просто охладел к жене, но не может ее бросить – дети, имущество… А на самом деле ему страшно.
– Опять с ровесниками не догоняю, мам.
– Разумеется. Потому что до сих пор внутренне со мной споришь, вместо того чтобы проникаться. Там ему сорок пять и ей сорок пять. Держится за него, чтобы в старости не остаться одной, терпит. А он полагает, будто ее все устраивает.
– Ясно, – откровенно поморщилась Анджела.
Вот уж не подозревала в матери столько цинизма. Будто она всю жизнь проституткой работала, а не… Господи, она же психологию брака преподавала и успешно продолжает! Да еще и частный прием ведет. Дочь расхохоталась. Мать молча ждала тишины, затем ехидно сказала:
– Можешь не объясняться и не извиняться.
– Я на миг приняла твои слова не за профессиональные выкладки, а, как бы это выразить…
– За навязчивую бытовую пошлятину. Нет, я в состоянии и не в житейских, а в научных терминах растолковать. Но, знаешь, смысл не изменится от того, как именно выразить факты.
– Прости, мам. Чем же опасна именно наша с Мишей разница?
– Тем, что твой Миша уверен: ты – то же, что он сам пятнадцать лет назад. Сексуальная террористка. А он может не потянуть, не соответствовать.
– Я ему поводов не даю! – вскинулась Анджела.
– А они не нужны. Повод – он сам, страхи, воспоминания, мысли. Ты притворяешься верной. Компенсируешь нехватку его близости на стороне.
– Идиотизм, мам!
– Психический сдвиг, доченька. Так зреют мужчины.
У Анджелы голова закружилась – тревожно, мутно, будто от голода. Она долго мялась, но рискнула:
– Слушай, это теория, исповеди твоих неуравновешенных пациенток, или ты все усвоила на опыте с папой?
– Твой отец – исключение из правил! – убежденно, искренне и горячо воскликнула мать. – Мы живем в гармонии! Да, секс стал гораздо реже, но качество не пострадало. Не предполагала такого поворота в нашем разговоре, но изволь… Мне повезло. Мы одногодки, и я честно терплю его… Не охлаждение, нет, но изменение приоритетов…
Дочь снова хотела расхохотаться и над правилами, и над исключениями. Готова была к этому по всем признакам. И вдруг зарыдала.
– Плохо дело, – вздохнула мать и бросилась в кухню за водой.
3
У Анджелы затек локоть, подставленный под голову, чтобы удобнее было смотреть на мужа. Тот диалог с мамой заставил признаться, конечно, только самой себе, что три четверти раздражения и
