— здравомыслящий мужчина, и прекрасно понимаю, к чему всё идёт.
И вдруг осознаю: она убежала в ночь своей свадьбы, с тех пор скрывается…
— Либ, скажи, пожалуйста, я не был твоим первым? — её рука замирает, но я ловлю её пальцы и побуждаю продолжить, умоляю — только бы она не останавливалась. Сейчас ничто на свете не заставит меня отстраниться.
Она поддаётся, пальцы дразнят, и я вздрагиваю, когда её ладонь обхватывает мой напряжённый, готовый член.
— Был период в начале, когда мы только начали скрываться, — тихо говорит она. — Я много пила, часто выходила… и однажды встретила парня с добрыми глазами. Наверное, мне просто хотелось почувствовать близость.
Она смотрит на меня с сожалением. Я качаю головой — не хочу, чтобы она осуждала себя. Одна случайная ночь — не повод для вины.
— Он был нежен с тобой? — спрашиваю я.
— Был. Но я больше его не видела. Всё вышло… неловко, — признаётся она.
Я усмехаюсь.
— Звучит вполне правдоподобно.
Она опускает руку ниже, проникает под пояс моих джинсов, и я не сдерживаю приглушённый стон, когда её ладонь сжимает меня сильнее. Тело горит, каждая клетка на пределе.
— Он — ничто по сравнению с тобой, — мурлычет она.
Я откидываюсь назад, теряясь в нарастающем удовольствии, пока она движется, играя со мной, сводя с ума.
Затем она убирает руку, тянется за подолом футболки и стягивает её через голову, усаживаясь сверху.
— Ты сводишь меня с ума, Либби. Ты невыносимо красива, — выдыхаю я.
Мои ладони находят её бёдра, обхватывают, будто боятся отпустить. Хочу рассмотреть каждую линию её совершенства.
— Ты — моё всё, — шепчет она.
Три простых слова — и они бьют в грудь, словно удар. Проникают под кожу, в кровь, в сердце, разливаются по венам.
Когда-то она была чужой — в самом ужасном смысле этого слова. А теперь Либби — моя. Настоящая. Свободная.
Я приподнимаюсь, чтобы прижать её ближе. Мгновение — и её лифчик падает на пол. Ещё чуть-чуть — и мои рубашка и штаны исчезают, следом за ними её одежда. Всё падает у кровати небрежной кучей, как ненужные воспоминания.
Мы остаёмся обнажёнными друг перед другом. Когда я вхожу в неё, шепчу слова благодарности судьбе за то, что она здесь. Что она со мной. Что она жива.
Глава 20
Либби
Я снова читаю записку Ретта и улыбаюсь, как полная идиотка.
Наверное, я заслужила себе целую гору кармы, но всё равно каждый день щипаю себя, чтобы убедиться, что это не сон. Что такой человек, как он, действительно любит женщину вроде меня — сломанную, но живую. Ретт никогда не лгал, не подставлял, не манипулировал. Он просто делает то, что считает правильным для меня. И к этому, как оказалось, можно очень легко привыкнуть.
Сегодня у него утреннее дежурство, и впервые за долгое время он не везёт меня в библиотеку. Редкость. Мне бы уже стоило научиться быть взрослой — получить права и купить машину. Бьюсь об заклад, Ретт научил бы меня, если бы я попросила. Честно говоря, он, кажется, готов ради меня на всё.
Хватаю сумку и выхожу из дома — пора на работу. Записку прячу в боковой карман, чтобы перечитать на перерыве. Кому нужны любовные романы, когда твой парень сам пишет тебе такие?
Машу рукой Джинни, стоящей у окна в пижаме. Как ей это удаётся? На прошлой неделе видела её на видеоконференции: строгая блузка сверху, а под столом — никаких штанов. Она будто только что вылезла с кровати, но при этом настоящая «босс-стерва». И, что забавно, ей всё сходит с рук. Джинни энергично машет мне и расплёскивает кофе прямо на грудь — я хихикаю, не переставая идти.
Смех застывает на губах, когда я замечаю серебристый седан с тонированными стёклами, который замедляется и останавливается чуть впереди. Мотор гудит, машина подрагивает на обочине. И я мгновенно возвращаюсь туда — в то время, когда за мной всегда следили. Первые восемнадцать лет жизни я почти не делала ни шага без сопровождающего. Их присутствие ощущалось даже тогда, когда я их не видела.
Я сворачиваю в боковую улицу, лишь бы не проходить мимо. Знаю, что это, скорее всего, паранойя — Марко никогда бы не сел за руль такой машины. Он любит громкие внедорожники, чёрные, как его душа. И всё же я запоминаю номера автоматически — привычка, въевшаяся в кости. Узел тревоги в животе не распускается.
Хочется позвонить Ретту, но я знаю, чем это закончится. Он всё бросит и помчится ко мне. А я не могу звонить каждый раз, когда мне не по себе. Если я останусь здесь, мне нужно учиться жить без постоянного страха.
Оглядываюсь — машины уже нет. Но для успокоения захожу в небольшой магазин на углу. Среди людей должно стать легче. За дверью меня встречает знакомый парень за прилавком — улыбается, как всегда. И мне становится спокойнее: никто не нападёт здесь, под пристальным взглядом пятисот камер мистера Райта.
Машу кассиру и направляюсь по рядам, пока дыхание не выравнивается. Беру тюбик зубной пасты, потом взгляд цепляется за полку с тампонами — кладу и их, будто это самое естественное в мире. Делаю ещё пару покупок и проверяю время: я не опаздываю, но поторопиться всё же стоит.
Думаю о Ретте и о том, что было утром, — и краснею. Он сказал, что у него остался последний презерватив, а ведь мы увидимся вечером. Возвращаюсь к полке и быстро хватаю самую большую упаковку, какую только нахожу.
Кассир и глазом не моргает, пробивая покупку. А я утыкаюсь взглядом в коробку и чувствую, как щеки горят. Выбегаю из магазина, будто там пожар. Вошла с одной тревогой — выхожу с другой: теперь меня смущает то, что я впервые сама купила средства защиты.
Я, возможно, видела в жизни больше, чем многие взрослые, но в этот момент ощущаю себя подростком. И, странным образом, даже рада этому — этой простой, нормальной неловкости.
Решаю срезать путь через парк, и именно на середине дорожки начинается дождь. Люди разбегаются под навесы, раскрывают зонты. Телефон в сумке вибрирует — кто-то звонит, но вытащить не успеваю: намокнет. Хочется верить, что звонит Ретт. Я бы рассказала ему о своём эпизоде с презервативами — он наверняка посмеялся бы и назвал меня милой.
Достаю зонт, поднимаю его — и в тот же миг врезаюсь в кого-то. Телефон звенит громче.
— Ой, простите, — говорю я, приподнимая зонт,
