эти горы как свои пять пальцев. Это наши горы. Рядом с шале, где я проводил большую часть каникул, в прекрасной швейцарской долине, где я впервые научился кататься на лыжах. Лавины случаются, и спасательная команда дежурит всю зиму.
Но, скорее всего, Этьен найдет меня первым. Большинству людей помогают члены их же группы, в конце концов, а он был лучшим лыжником, чем я. Всегда быстрее на поворотах, на три года старше, с гораздо более длинными ногами.
Первые пятнадцать-тридцать минут решают все. После этого большинство умирает от удушья. Но у меня есть воздух, — думал я, зрение темнело, я балансировал на грани потери сознания. У меня есть воздух. Я могу подождать.
Но я также знал другие статистические данные. Те, кто пережил первые полчаса, погибали от переохлаждения. Холод легко забирает жизни, и после часа не остается выживших в лавинах.
Мне просто нужно было ждать.
И спасатели действительно пришли. Но это был не Этьен на своих лыжах.
Нет, спасатели прибыли на вертолете «Blackhawk» спустя тридцать две минуты после схода лавины. Среднее время реакции для этой области, как я прочитал в местной газете неделей позже. Спасателей похвалили за скорость. «Мы всегда стремимся быть лучше», — сказал главный спасатель. Реми Матье. Я до сих пор помню его имя. «Наша цель — двадцать минут». Только позже, после всего, я вспомнил, что мы оба носили лавинные датчики во внутренних карманах наших лыжных курток.
Вот как они так быстро нашли меня.
Благодаря им и едва заметному кончику моей лыжной палки, торчавшему из снега. Они подняли меня с переломом запястья, сотрясением мозга, четырьмя треснувшими ребрами, открытой раной на боку, кровопотерей, травмой колена и переохлаждением.
Они понесли меня по снегу к ожидавшему вертолету, но там не было Этьена, ждущего меня. Из-за холода было трудно выговорить слова. Мой брат, — сказал я им.
— Он глубже, — ответил Реми. Я знал, что это стандартная практика — сначала спасать более доступную жертву с более высокими шансами на выживание, но в ответ на это закипела ярость. Сквозь боль и туман в голове. Я был в порядке. Я мог бы подождать.
Когда началась лавина, спровоцированная нашими движениями, он был выше на горе. Ненамного. Но достаточно, чтобы принять на себя основную тяжесть.
Его откопали. А я потерял сознание в вертолете, лежа на носилках рядом с Этьеном в застегнутом оранжевом мешке. Мы оба покинули гору, но живым из нас уехал только один.
Его шея была сломана сокрушительной тяжестью снега.
На похоронах я услышал, как одна из моих тетушек сказала, что, по крайней мере, он умер быстро. Ни удушья, ни переохлаждения. «Слава богу за мелочи», сказала она таким фальшиво-сострадательным тоном, что мне захотелось ударить ее. Мне пришлось уйти с поминальной церемонии.
В последующие недели я получал похвалы за свою быструю реакцию. В местных газетах писали о мальчике, который выжил. О трагедии гибели Этьена. Помните, что делать, если с вами случится лавина. Депрессия моего отца. Рыдания и истерика матери. Шок и непонимание моей младшей сестры.
«Такая удача», говорили мне все. «Тебе так, так повезло».
И я никому не рассказывал о том, чьим был выбор спускаться по тому склону. О том, что мне только что исполнилось тринадцать, и я должен был лучше соображать.
Что Этьен погиб из-за меня.
Я оставляю распахнутые окна позади и направляюсь в ванную. Без возможности подраться придется импровизировать. И есть другие способы почувствовать боль. Я снимаю боксеры и встаю под ледяные струи душа.
Я выжил, когда не должен был.
Я выжил там, где должен был он.
И теперь я живу жизнью, которая должна была быть его.
ГРУППОВОЙ ЧАТ
Джеймс: Это золотое тиснение на свадебном приглашении говорит о следующей неделе, Рафаэль. А где же была предусмотрительность?
Алекс: У меня есть время!
Вест: Нора и я, естественно, будем. Спасибо, что отправил приглашение и Эмбер. Моя сестра была бы недовольна, если бы ты не пригласил.
Раф: Твоя семья — моя семья, и так далее, и тому подобное.
Джеймс: Конечно, я тоже буду. Я просто указываю на возмутительную нехватку времени, чтобы спланировать достойный мальчишник.
Алекс: О, это будет хорошо. Ты хочешь явиться на свою свадьбу в презентабельном виде? Потому что если да, то, к сожалению, этого не произойдет.
Раф: Мы не будем отрываться по полной.
Алекс: Значит, без повтора Ибицы семилетней давности.
Раф: Никаких повторений «Потерянного уикенда», нет. Эта свадьба — для публичности, там будут журналисты. Все должно быть безупречно.
Алекс: Ненавижу журнашлюх.
Джеймс: А речи разрешены?
Вест: Приветствуются, несомненно.
Раф: Нет. В списке гостей есть люди из индустрии. Если вам нужно произнести тост за меня, сделаем это на мальчишнике, когда рядом будем только мы.
Алекс: Ты имеешь в виду «поджарить», да? Если нам придется тебя «поджарить». И ответ — да.
Вест: Устроим это на Комо. Сигары, покер и выпивка. Любое сомнительное развлечение, которое смогу найти в Северной Италии в короткие сроки.
Алекс: Надо бы в чем-нибудь посоревноваться. Лодки? Лошади? Мотоциклы?
Джеймс: Ты так отчаянно хочешь проиграть.
Алекс: Очень смешно. А кто шафер, Раф?
Раф: Свадьба — для публичности.
Алекс: Это все равно важно. Мы уже соревнуемся, кто будет у Веста.
Раф: У меня будет трое шаферов, без главного.
Джеймс: Это отговорка.
Вест: Как новая жена? Она уже зарезала тебя во сне? Моргни дважды, если нужна помощь.
Раф: Я держу дверь своей спальни на замке. Но она изо всех сил старается быть максимально раздражающей.
Алекс: Не хочу этого говорить, но мне это нравится в твоем случае.
Джеймс: С нетерпением жду встречи с ней.
ГЛАВА 19
Пейдж
Я просыпаюсь рано следующим утром с головной болью от вина и солнечным светом, льющимся через окна. Когда я распахиваю их, воздух мягко пахнет жасмином, растущим на фасаде виллы.
Я облокачиваюсь о кованое железо своего французского балкона.
Этот вид не может надоесть. Сады раскинулись под виллой зеленым простором: высокие спиральные кипарисы и старые узловатые оливковые деревья контрастируют с аккуратными изгородями и разросшейся лавандой. И озеро, всегда озеро, сверкающее под солнцем. Это не океан. Часть меня, выросшая в приморском городке, хочет утверждать, что он не так хорош, но я бы солгала. Здесь есть своя особая прелесть.
Вдалеке раздается ритмичный стук. Он разносится по неподвижным садам. Тук. Тук. Тук. Этот звук я знаю так же хорошо, как собственное сердцебиение.
Кто-то играет
