что красиво — это когда на женщине юбка-мини и видно грудь? Нет, красиво, это когда вот такие волосы, когда тонкая талия, затянутая ремешочком, когда...
Вижу, как к Алинке внизу подкатывает какой-то молодец с наглой мордой и лысой макушкой. Что-то ей втирает — в парке музыка, с высоты, естественно, ничего не слышно. Она смеётся, отрицательно машет головой. Он уговаривает, пытаясь взять под локоток.
Забыв о высоте, высовываю голову в окошко кабинки, чтобы получше рассмотреть это безобразие. Внутри распирает от ярости! Так бы и покричал что-нибудь нецензурное. Но ведь ребёнок же рядом. Испугается.
Эх, Громов, вот правильная же идея была — в киношку их вести, какого хрена ты эту мысль замечательную на парк поменял? В киношке сам бы Алинку лапал. А здесь — вон, хмырь какой-то. Да, он пока только глазами лапает, но уже слюной забрызгал, наверное, с ног до головы!
А колесо спускается меееедленно.
— Так нравится? Или нет? — настаивает малолетний дознаватель. И что-то мне подсказывает, что этот вопрос не последний.
— Да. Конечно, нравится. А я тебе нравлюсь?
— Ну, ничего так, нормальный, — хитро щурит глазки.
Вся в мать. Ни тебе нормального комплимента, ни доброго слова.
Но спасибо и на том.
— А как ты смотришь на то, чтобы вы с мамой со мной жили?
— У дедушки? Или в Москве? — очень серьёзно спрашивает она.
Блин, а вот ведь вопрос-то важный ребёнок задал. И правда, как это правильно сделать? Где мне с ними жить? С собой позвать? Так ведь не поедут... Ну, а какие варианты? Неужто и правда закругляться с бизнесом в Москве? Неужели я реально на это решусь? Блять, вся жизнь коту под хвост...
Но... Отчего-то ещё сложнее представить, что вот этого всего больше не будет в моей жизни — женщины, от которой голова кругом, девочки, которая, оказывается, моя дочка, ворчливого зануды-отца, противного кота...
И надо на что-то решаться.
Мне всегда это легко давалось, в отличие от Макса. Я запросто принимал решения и никогда о них не жалел.
А тут вот не могу.
— Не знаю пока, — честно говорю ребёнку. Эх, Громов, наверное, из тебя хреновый отец получается. Разве нормальный признался бы в том, что чего-то не знает? Вооот. А ты что говоришь? — Но я решу этот вопрос.
И мы уже почти "приземлились", и меня так и подмывает выпрыгнуть поскорее и показать этому лысому, на чью территорию сейчас пытается ступить его лапа. Но... Ребёнок решает добить меня последним вопросом:
— Хочешь быть моим папой?
Нет, я не сентиментальный человек. И не склонен к страдашкам. Но... Глотаю и не могу проглотить не пойми откуда взявшийся комок в горле.
Пацан — администратор открывает нам дверцу и подаёт руку Асе, избавляя меня от необходимости отвечать ей.
Но она в последнее мгновение такой пронзительный взгляд на меня бросает, что... я просто не могу иначе!
Спускаюсь впереди неё с высоких ступенек. Оборачиваюсь. Подхватываю её подмышки.
— Я уже и так твой папа! — говорю ей и ставлю на землю рядом с собой.
— Правда? — она несколько раз радостно подпрыгивает, потом кидается ко мне, обнимает за талию, утыкается носом в живот.
Стою, как дурак, не зная, куда деть руки посередине парка. Потом они как бы сами пристраиваются ей на спинку. Глажу.
Встречаемся взглядами с Алинкой.
Она кусает губы почему-то. И лицо такое, как будто пол лимона съела.
Это её то чмо лысое обидело?
Ох, ну, всё! Ему крышка!
— Ася! Нам нужно срочно маму из рук одного ган... нехорошего человека спасать! Пошли!
Идем.
Он, словно чувствует приближающуюся опасность, косится в мою сторону.
— А вот и мой муж, — с извиняющейся улыбкой на распев произносит Алинка.
Молодец. Правильный ответ.
Но его это не спасет.
Чтобы не пугать ребенка, который ведет меня к матери за руку, подойдя, чуть приближаю свою голову к его уху и говорю:
— Уноси ноги быстро, иначе тебе п..., - кошусь на Асю, мат просто застревает в горле. — Будет плохо, в общем!
Не знаю, может, мой свирепый взгляд доносит до него то, чего я впервые в своей жизни не смог донести словами, но мужик моментально сваливает, пробормотав в сторону Алинки что-то вроде "Хорошего отдыха!"
Прищурившись, смотрю в ее глаза. Если ты думаешь, что за такое не будешь наказана, то сильно ошибаешься! Я просто чуть потерплю...
36 глава
— Сергей Васильевич, миленький, — воркует Алинка, обхаживая батю. — Да у вас же в холодильнике мышь повесилась! Ваш сын совсем вас не кормит!
Одаривает меня хмурым взглядом. В её глазах я читаю: "Аяяй, как не стыдно!"
А я что? Вчера там была еда! Не мог же он за ночь и сегодняшний день всё съесть?
Или мог?
Отец, конечно же, не может удержаться, чтобы не подлить масла в огонь.
— Эх, Алиночка, завидую я твоему отцу. Такая дочка у него — и приготовит, и приберется, и каждый день звонит. Говорил я Лидочке, что нужно второго ребёночка родить, а она, глупая, твердила, что мы уже старые для второго-то, что и этот оболтус слишком поздно у нас появился.
О, гляньте-ка, расщебетался! Со мной так вечно недовольным ворчливым тоном, а тут вона как понесло!
— Батя, может, я детдомовский, а? Поэтому ты меня так не любишь? — тяжело вздыхаю и, подхватив стоящий у стола мусорный пакет, иду в сторону выхода. Докладываю им. — Пойду за продуктами.
За мной следом бежит Ася.
Зову её с собой. Вдвоём не так скучно.
Уже в магазине на телефон приходит сообщение от Алинки. В нём список необходимого пунктов этак на сто.
Шокировано читаю.
— Че там? — подпрыгивает Ася, пытаясь заглянуть.
— Списочек нам прислали. Хотят, чтобы мы к вечеру обратно вернулись.
— Почему к вечеру? — не догоняет ребёнок.
— Потому что раньше с ним не справиться.
— А мы по-быстренькому!
Но по-быстренькому не получается. Уже на входе в супермаркет Ася зависает возле первой же витрины с похожими на лизунов из моего детства, непонятными субстанциями в виде кошачьих лапок.
— Что это за... штуки такие? — останавливаюсь с нею рядом.
— Табалапки, — тяжело вздыхает она.
— Какие лапки? Таба? Чо это значит?
— Не знаю! Но они такие милые! — смотрит на меня. Во взгляде такая тоска, как будто смысл всей жизни заключается в этих лапках! Дрогнув, моё сердце тает.
— А хочешь, купим? — задаю я риторический вопрос.
Уже по тому, как услышав его, она начинает пищать и подпрыгивать, понимаю, что, конечно, хочет.
— Выбирай!
— Одну? — с надеждой спрашивает она.
— Двести рублей
