может, минуту, может, десять, может дольше, пока холод не сменился терпимым, а затем повернул ручку. Вода обрушилась почти горячим паром, отчего запотело зеркало. Но даже под этим потоком, смывающим запах её кожи, её духов, её страха, тело отказывалось успокаиваться. Напряжение внизу живота было тугим, болезненным узлом. В ушах, сквозь шум воды, всё ещё стояли её стоны — негромкие, прерывистые, превратившиеся в отчаянный крик, когда она разлетелась на части у него на глазах. Этот звук прожигал мозг, выжигал трезвость.
Мысль о ней, беспомощной и доверчивой под одеялом в соседней комнате, была невыносима. И одновременно — единственно важна.
Сжав зубы, он опустил руку. Его ладонь, шершавая от воды, сомкнулась вокруг собственного возбуждения, такого твёрдого и чувствительного, что даже это прикосновение отдалось резкой волной. Он зажмурился, прислонившись лбом к холодной кафельной плитке.
Но это была не его рука. В воображении, ярком и неостановимом, это были её пальцы. Неловкие, цепкие, какими они впились в его запястья. Нежные, неуверенные. Он представлял, как они скользят по его коже, венам, исследуют, обжигают… Как её глаза, огромные и тёмные, следят за каждым движением, уже не со страхом, а с тем же пожирающим любопытством, что было в них перед падением.
Дыхание у Давида сбилось. Несколько сильных, почти яростных движений — и не столько от потребности, сколько от отчаяния заглушить этот внутренний рой. Он извергнулся в водяную пену у своих ног, коротко и безрадостно. Белесая жидкость тут же была смыта, исчезла в водостоке, как нелепая улика.
Облегчения не наступило. Физическое напряжение спало, сменившись глухой, пустой тяжестью где-то в районе солнечного сплетения. Но в голове… в голове действительно стало тише. Навязчивые образы, жар её кожи, звуки — всё это отступило на шаг, утратив неистовую яркость. Осталась лишь усталость и холодная, кристальная ясность.
Он снова повернул регулятор до упора в синюю зону. Ледяные иглы впились в кожу, заставив его тело напрячься вновь, уже по-другому. Это был шок, необходимый для возвращения в свою оболочку. В оболочку человека, у которого остались нерешённые дела. Он стоял под ледяным душем, пока губы не посинели, а пальцы окончательно не сморщились. Пока не почувствовал, что может думать — не о Ванессе, а о звонках, которые нужно сделать, о людях, которых нужно найти, о долге, который всё ещё висел на нём тяжким грузом.
Вода отключилась с резким щелчком. Тишина после гула показалась оглушительной. Он вышел из душевой кабинки, насухо вытерся жёстким полотенцем, движения были резкими, механическими. В зеркале на него смотрело знакомое лицо — с тёмными кругами под глазами, сжатыми губами, с влажными тёмными волосами, падающими на лоб. В его взгляде не было ни удовлетворения, ни сожаления. Была лишь уверенность и тяжёлая, как свинец, ответственность.
Он набросил чистую футболку и штаны, не глядя на дверь, за которой она спала. Его комната была спартанской, почти безличной. Стол, ноутбук, стопка бумаг. Он сел, запустил компьютер. Экран осветил его лицо холодным синим светом. Его пальцы замерли над клавиатурой на мгновение, будто вспоминая иной ритм, иную кожу под подушечками.
Потом он выдохнул и начал печатать. Быстро, чётко, без колебаний. Неудовлетворённое желание, сладкая дрожь в её теле, её тихое доверие — всё это было убрано в дальний, тщательно запечатанный ящик. Сейчас нужно было работать. Его дела не могли ждать. Да и её безопасность, в конечном счёте, зависела от этого.
Он не смотрел на часы — время здесь измерялось не стрелками, а задачами. Давид допечатал последнюю строку, сохранил файл, закрыл ноутбук резким, почти щелкающим движением. Тишина кабинета была плотной, рабочей, в ней не было места ни для сомнений, ни для сантиментов. Он взял телефон, нашёл нужный контакт и нажал вызов.
— Докладывай, — сказал он сразу, без приветствий.
Фобос ответил почти мгновенно, будто ждал этого звонка. Голос был собранным, но под ним сквозило напряжение.
— В общежитии полный разгром. Комната Ванессы. Разбиты окна, мебель, стекло по всей площади. Жидкость — искусственная кровь, театральная, но следы борьбы настоящие. Есть показания дежурного, камеры на коридоре частично выведены из строя. Работали не дилетанты.
Давид медленно провёл ладонью по лицу, задержавшись на переносице. Глаза оставались холодными.
— Имена.
— Трое. Все связаны с Каином. Двое уже светились в других историях — мелкое хулиганство, давление, запугивание. Ничего серьёзного, но теперь будет.
— Будет, — подтвердил Давид ровно. — С этого момента к Ванессе приставить охрану. Незаметную. Круглосуточно. В клубе, в университете, здесь. Чтобы она их не видела, но чтобы они были всегда на расстоянии вытянутой руки. Отчитываться лично мне.
— Принял, — коротко ответил Фобос. — Уже занимаюсь.
— И ещё, — Давид на секунду замолчал, подбирая формулировку не по мягкости, а по точности. — Найди всё, что можно. Каждый шаг Каина за последние полгода. Связи, деньги, люди. Мне нужен полный разбор.
— Понял.
Связь оборвалась. Давид не стал сразу убирать телефон. Он перевёл дыхание, медленно, глубоко, как перед следующим рывком, и набрал второй номер.
— Деймос, — сказал он, когда на том конце ответили. — Работаем по Смирнову. Компания, аффилированные структуры, партнёры. Мне нужны документы для проверок. Налоговая, трудовая, экология, пожарка — всё. Инициируй так, чтобы это выглядело естественно. Ни одной лишней нитки ко мне.
На том конце провода усмехнулись — сухо, профессионально.
— Сколько времени?
— Начни сейчас. К утру хочу черновик. К вечеру — первые официальные запросы.
— Принято. Он даже не поймёт, что его накрывает, — спокойно ответил Деймос.
— Он поймёт, — возразил Давид. — Просто слишком поздно.
Он отключился, отложил телефон и на мгновение закрыл глаза. В голове не было хаоса — только чёткая, выстроенная схема. Защита. Давление. Ответ. Всё на своих местах.
Где-то за стеной спала Ванесса. Уязвимая. Упрямая.
Давид поднялся, подошёл к окну, глядя на ночной город. Свет фар, неон, редкие прохожие — мир жил своей обычной жизнью, не подозревая, что для кого-то этой ночью всё уже изменилось.
— Спи, — тихо сказал он в пустоту. — Дальше — моя работа.
Глава 34
Ванесса проснулась рано, еще до будильника, от непривычной тишины. Не было ни гудения общаги за стеной, ни шагов в коридоре, ни чужих голосов. Она лежала несколько секунд, глядя в темный потолок, а потом медленно села и сразу заметила аккуратно сложенные на кресле свои вещи. Джинсы, худи, кроссовки. Чужая комната. Чужой воздух. И воспоминание накрыло мягко, но безжалостно — Давид, ночь, особняк.
Она встала и огляделась. Спальня была просторной, выдержанной в темных, холодных оттенках: глубокий графит, антрацит, мягкий свет приглушенных точечных ламп
