такое.
И где же он?
Вдруг что-то случилось?
Надо пойти, спросить, узнать.
Обернуться не успеваю…
Меня ловят чьи-то руки. Обнимают. Притягивают к горячему телу.
Руки знакомые. Слишком знакомые.
Не может быть.
— Матвей?
********
Дорогие читатели, порадуйте себя яркой завершенной историей!
ПОСЛЕ РАЗВОДА. ЛУЧШИЙ ДРУГ МОЕГО МУЖА
Привет. Я Инга. Мне тридцать лет, и я разведенка.
Без прицепа, но с багажом.
В анамнезе — мерзавец бывший, оставивший меня с голой Жоржеттой на снегу.
Он променял меня на милфу-начальницу!
А я… Я не унываю! Я собираюсь стать богатой и счастливой.
Вот только моя старая машина ломается некстати, а на помощь так же некстати приходит лучший друг бывшего мужа!
Мерзавец, которого я ненавижу! И это взаимно.
Моя тачка до кучи врезается в бампер его новенького внедорожника!
— Ну скажи хоть что-нибудь! Да, я криворукая, я обезьяна с гранатой, тупая овца…
— Ты не овца.
— Я всё оплачу. Честно. Правда. Страховка у меня есть. Должна быть. Но я могу выплатить и сама. Не сейчас, конечно, но я… я готова заплатить…
— Натурой, — вдруг бросает он, не глядя на меня.
Что? Он совсем ополоумел? Сейчас я ему покажу… натуру!
Глава 29
Сафонов
— Ну, здравствуйте, Лариса Михайловна… — не могу сдержаться, не могу не сказать вот так.
Моя обманщица, моя хитрая лиса. Думала, что сможет провести своего генерала!
Что ж… Почти провела.
Почти…
Нет, я сразу почувствовал. От первого прикосновения ток был по всему телу. Мурашки. И боль…
Боль не физическая.
Душевная боль.
Не призналась.
Тайком пришла.
Не захотела открыто прийти, бросить мне в лицо, что я подлец, негодяй, предатель, а она всё равно мне поможет.
Потому что она настоящая.
Настоящая женщина.
Настоящая офицерская жена.
Мать настоящая.
Своей матери я не решился правду сказать. Попросил Халка, Миронова, к ней съездить, сказать, что я на учениях. Она злилась на меня за то, что я не приезжаю. А я не мог. Еще когда мог физически — не мог морально. После того, что она про Лёлю говорила. Халк похлопотал, отвели мать в санаторий хороший. Месяц пробыла в Кисловодске, пока я… Пока я медленно умирал в клинике.
Да, жить не хотел. Ничего не хотел.
А потом…
Руки ее почувствовал.
Простила?
Нет.
Не простила.
Если бы простила — пришла бы открыто.
Или…
Жалела меня?
Нет. И не жалела.
Не было в ней жалости.
Любовь была.
Такая… вселенская любовь. Неистребимая.
Это мы, мужики, не сразу понимаем.
Нам для этого не хватает мозгов.
Они у нас под другое совсем заточены.
А девочки… девочки знают.
Это дар свыше.
И он выше всего.
Выше измен. Выше подлости.
Есть такой дар.
Любить.
Она потому не сказала, что боялась.
Боялась, что я ее прогоню. Не потому, что не захочу любви. Потому что не захочу жалости.
Такая вот девочка Лёля.
Женщина. Мать…
Смешно было. Такая конспирация! Вселенская!
И санаторий-то пытались от меня скрыть. И доктора-то из госпиталя привезли. Богданов мужик идейный, сильный. Он тоже был там. Он тоже знает цену жизни. И любви тоже.
Я знал, что от него жена молодая любимая сбежала. Так тоже бывает.
Выходила замуж за блестящего военврача, который в Москве, в госпитале Бурденко, заведующий отделением был. Красавец. Ловелас. Из хорошей династии. Не бедный, помимо врачебной практики еще какие-то способы лечения запатентовал, отчисления имел большие.
А потом что-то у него случилось и он поехал с нами на передовую. Захотел посмотреть, откуда к нему в госпиталь такое “мясо” поставляют. Что происходит. Почему нельзя сразу, в военном госпитале, сделать то, что он уже не в силах сделать в Москве, когда упущено время.
А жена решила, что он сошел с ума. И как раз вовремя подсуетился кто-то из коллег, подсидел Богданова и жену увел.
Это он мне всё сам рассказал. Когда я лежал у него на руках, обгоревший, слепой, мертвый почти. Мне повезло, что в то время, когда меня подорвали, Богдан как раз был в столице и я попал к нему.
Нет, тогда я думал, что ни хрена мне не повезло. Потому что я знал — Богдан на ноги поставит. А я не хотел.
Жить не хотел.
А когда почувствовал руки…
Значит, Богданов решил ее к моему выздоровлению подключить?
Это потом я узнал — ни фига.
Это она!
Лёля!
Лёлька моя всё сделала.
Узнала, что я лежу, услышала, пришла. И собрала всех. Консилиум собрала.
Всю эту конспирацию придумала.
Только вот…
Врачи, сестры, физиотерапевты, лаборанты и моя прекрасная массажистка сохраняли тайну.
А вот техничке, которая приходила убирать мою палату, видимо, об этом доложить забыли.
А она меня жалела, думала, что я сплю, и, пока терла пол, про себя рассказывала, всё рассказывала. И про то, какие у меня успехи.
И про то, какая у моей массажистки дочь.
Надя. Наденька. Надюшка.
Надежда.
Первый раз услышал — сердце кольнуло. Дочь!
Это же моя дочь! Моя!
Вспоминал ту нашу ночь. Жадную. Жаркую. Горячую. То, как Лёля мне отдавалась. И как я брал.
Почему я поверил, что с другим была?
Сам не знаю.
Наверное, потому, что смог с другой.
Пусть вот так, нелепо…
Помню, как рассказывал о той ночи. Это мы с пацанами после очередной нашей хулиганской выходки, когда появились у врага в тылу и спутали ему все карты, решили отметить. Хорошо так отметили, душевно. Ну и… под это дело, как водится, разговоры. И у меня, у генерала, язык развязался.
А мне Евсеев и говорит — лукавишь ты, мол, генерал, лукавишь! Нельзя бабу спутать. Даже сильно выпимши если — это он так говорил — “выпимши”. Мол, всё равно ты узнаешь, с кем ты. А я ему ответил — да просто я же хотел быть-то с ней! С Лёлей хотел! Это в подсознании, на подкорке. Если ты ее хочешь. Ты ее и имеешь. Ты внутренним взглядом смотришь. Вот так.
Мистика — не мистика.
Но это было.
И ни себе, ни ей я не соврал.
Но по итогу-то всё равно с другой было. С другой!
Вот.
Мне казалось тогда, что, если я поверю, что Лёля тоже смогла с другим, мне легче будет.
Обман. Ложь.
Не было легче.
Не стало.
Себя обмануть не получилось.
Любимая была мне верна. Вот горькая правда.
И грязью себя облепила, чтобы мне боль причинить. Или наоборот. Чтобы я не чувствовал себя таким уж конченым.
Надежда.
Надя.
Наденька.
Дочь.
