чертиков. Заберу ее самой первой, еще до сончаса.
– Папуль, а можно еще мороженое?
– Ты и так уже одно слопала, куда оно в тебя влезает?
– В пузико! – выпятив пузико, тычет в него пальцем Полинка. – Еще одно тосьно влесет! Купись?
Я посмеиваюсь, но покупаю принцессе еще один шарик в вафельном рожке. Последний час мы торчим в торговом центре, где есть большая детская игровая комната. Пока дочурка лазала по городкам, скакала на батутах и ныряла в бассейнах с пластиковыми шариками, я шерстил маркетплейсы в поисках подарка на ее день варенья. Он все ближе, а времени на выбор у меня все меньше. Еще и воспитатель в чате скинула сообщение, что завтрашнего дня в нашей группе карантин, придется Полю дома оставлять, по магазинам не побегаешь. Выкручиваюсь как могу, в общем.
– А мы еще пойдем на батуты? – спрашивает Полинка, когда мы, сев в машину, потихоньку катимся в сторону дома.
– Если ты будешь себя хорошо вести, то да, – обещаю, бросая взгляд в зеркало заднего вида.
– Я всегда себя ховошо веду!
– А кто сегодня кидался печеньем за завтраком?
– Петька.
– А Инна Георгиевна сказала, что ты.
– Он кинув в меня, а я кинува в него, потомушта он дувак!
– Ну, начнем с того, что еда – не игрушка, Полина Ивановна. Ей кидаться нельзя.
– Даже в дувачков?
– Даже в них.
– А чем мовжно? Игвушками мовжно?
– Боже, нет! – в ужасе округляю глаза. – Не вздумай. Не хватало еще раскроить кому-нибудь череп. Ничем нельзя. И дурачками называть никого тоже нельзя, это плохое слово.
– А как мовжно?
Я задумчиво качаю головой и, не придумав ничего лучше, бросаю:
– Глупым человеком.
– Петька – гвупый чевовек!
Хмыкаю. По крайней мере, это звучит безопасней, чем «дурак». Не хватало мне еще разборок с воспитателями по поводу богатого словарного запаса дочери.
Припарковавшись у подъезда, достаю Полинку из детского кресла и ставлю машину на сигналку. Поднимаемся на наш этаж. За дверью Сониной квартиры слышится лай.
– Ой, Мася и Дик лугаются, – комментирует Поля, пока я открываю нашу дверь. – Может, они голодные? Давай их покормим, м-м?
– Соня их сама покормит, когда с работы придет, – завожу дочь в квартиру, стягивая с ее макушки шапку. – Тем более, что у нас нет ключей от ее квартиры.
– М, жавко. Надо взять!
– Кого?
– Квючи. Надо попвосить у Няни квючи! Колосо я пвидумала?
– Хорошо… – помогаю дочурке снять куртку.
– Папуль, а мовжно я к Няне в гости севодня схозу? Я соскучивась по Клепе, – говорит, усаживаясь попой на пол, расстегивая ботиночки. – И он тозе по мне соскучився. И Няня соскучивась. Мовжно?
Я поигрываю желваками, соображая, как менее болезненно для ребенка сказать «нет». Но мне на помощь приходит звонок в дверь.
Кого там нелегкая принесла?
Открываю, не смотря в глазок, и, слегка офигев, зависаю, встретившись взглядом с зелеными глазами чудачки-соседки. Внутри все переворачивается. Уровень гормона радости взлетает, как у мальчишки от вида желанной игрушки. Соня стоит на пороге с красными от смущения щеками и формой для выпечки в руках. Улыбается, едва вздергивая уголки своих манящих губ, и спрашивает неуверенно:
– Можно напроситься к вам на чай со своим пирогом?
Глава 17
Сердце бьется где-то в горле, перекрывая доступ кислороду. Я стою на пороге, вцепившись побелевшими пальцами в еще теплую форму с вишневым пирогом, и чувствую себя так, словно пришла сдаваться в плен. Причем добровольно и с белым флагом.
Иван смотрит на меня сверху вниз. Его синие глаза, обычно холодные как лед, сейчас темные, непонятные. Он молчит. Просто стоит, засунув руки в карманы штанов, и буравит меня взглядом. От этого молчания мне хочется провалиться сквозь бетон, пролететь семь этажей и шмякнуться прямо лицом об землю.
– Эм… – выдавливаю я, когда пауза затягивается до неприличия. – Это вишневый. Извинительный.
– Извинительный? – переспрашивает мужчина, и уголок его губ едва заметно дергается вверх.
– Ну да. За… – я делаю неопределенный жест рукой, едва не опрокинув пирог, – за все. За то, что я… ну, ты понял.
На самом деле, я ни черта не помню, за что именно извиняюсь. Моя память о той ночи похожа на старую кинопленку, которую пожевали, порвали, а потом склеили в случайном порядке. Я помню бар, текилу, музыку. Помню, как мне было весело. А потом – бац! – и я просыпаюсь в мужской толстовке и трусах. Но, судя по тому, что я проснулась в одежде соседа, накосячила я знатно.
– Заходи уже, горе луковое, – вздыхает Иван, отступая в сторону и пропуская меня внутрь.
Я выдыхаю, переступая порог. В квартире пахнет чем-то вкусным – то ли мясом, то ли специями, и этот домашний, уютный запах немного успокаивает мои расшатанные нервы.
– Няня! – раздается радостный визг.
Полина подскакивает на ноги, шустро стягивая ботиночек, и несется ко мне. Но тормозит в последний момент, увидев у меня в руках тяжелую форму.
– Ой! Пивог! – ее глаза загораются восторгом. – С яготьками?
– С вишней, принцесса, – улыбаюсь я, чувствуя, как напряжение немного отпускает. С Полей всегда легко. Она не осуждает, не смотрит волком и не заставляет тебя чувствовать себя последней грешницей. – Будем пить чай?
– Да! Папа, Няня пивог пвинесва! Мы будем пить чай! – командует маленькая хозяйка, хватая отца за штанину.
Иван усмехается, глядя на дочь, и его лицо мгновенно меняется. Разглаживается та самая суровая складка между бровей, взгляд теплеет.
– Будем, куда же мы денемся, – он подхватывает Полю на руки. – Беги мой руки, сладкоежка. А мы пока на стол накроем.
– Я будю быстлая, как пувя! – Поля соскальзывает на пол и несется в ванную, топая ножками по паркету.
Мы остаемся одни.
Я стою посреди кухни, все еще сжимая этот несчастный пирог, и не знаю, куда себя деть. Кухня у Ивана просторная, светлая, в строгих серых тонах. Никаких тебе магнитиков на холодильнике или цветастых полотенец. Все четко, лаконично, по-мужски. Только детский стульчик и разбросанные на подоконнике фломастеры выдают, что здесь живет ребенок.
– Давай сюда, – Иван забирает у меня форму и ставит на стол.
Наши пальцы на секунду соприкасаются. Меня словно током
