на весь этаж. — Мне достаточно того, что ты меня ужином попотчевала.
— Паш, я ничего не делала. Я правда, ничего не делала.
— Пошла вон.
Я уже не стеснялся в выражениях, не сдерживал себя никаким образом. В конце концов я злодей, я циник, я мудак. Я имею право быть самым ужасным человеком в этом мире.
Раиса плакала. Слышал, что плакала, сидя в коридоре.
Ну что мне теперь подорваться, начать её убеждать, что все обойдётся? Да нихрена, ничего не обойдётся! Не надо мне таких ни сторожей, ни таких ужинов.
Спасибо!
Наелся!
Давление скакануло. Что-то оно как-то у меня очень прицельно скакнуло.
На следующий день вытащил своего ассистента к себе. Требовательно протянул не загипсованную руку. Хотя какой гипс? Так, фиксатор на локоть и перевязь через шею. Так вот, требовательно протянул здоровую руку, чтобы выдал мне планшет. Открыл свою почту. Начал проверять все, что было у меня накоплено за эти дни. Искал прицельно, что мне скажет клиника по поводу моих анализов. Но эти засранцы не сказали мне ничего дельного. Не было ни наркотиков, не было ни какого-то транквилизатора. Ничего! Я поморщился, надо было звонить своим врачам. Снова вызвал к себе заведующего отделением.
— Так, эскулап, давай решать все здесь и сейчас. То, что я у вас здесь проваляюсь ещё какое-то время, никак не решит ситуацию. Мне надо к своим врачам.
— Я все понимаю, но и мы вас просто так выпустить не можем. Напишите отказ от госпитализации и вперёд.
Я понятливо кивнул. Написал отказ от госпитализации. Позвонил своему врачу, требовательно выклянчил палату. И на платной скорой сменил место дислокации.
Расположившись с комфортом, вызвал к себе своего врача. Геннадий Борисович был откровенным мужиком. Поэтому первое что я спросил, звучало примерно так:
— Что совсем разваливаюсь?
— Да нет. Совсеми бывает. Перенервничал. Подумаешь.
— Нет, не подумаешь. Если я буду каждый раз на перенервничал, так реагировать, то я с кровати не встану. Вы прекрасно знаете, чем я занимаюсь. Вы прекрасно понимаете какая сфера деятельности у меня. Так, что давайте что-то решать с этими обмороками и с этим давлением.
— Вы же понимаете, что некоторые вещи необратимы?
— Понимаю. Но это не говорит о том, что я готов с этим мириться. Да, лучше не станет. Сделайте хотя бы, чтобы было сносно. Прокапайте меня, я не знаю. Накачайте какими-нибудь витаминками так, чтобы ещё проскрипел хоть сколько.
Геннадий Борисович покачал головой. Ему не нравился ни мой настрой, ни моё отношение ко всему этому. Но мне было плевать.
Ближе к вечеру я вытащил планшет, раскрыл все рабочие файлы. Мигало как обычно приложение с видеонаблюдением с дачи. Развернул его и вот какая картина интересная. Таня, выбежав из чьей-то машины, ломанулась в сторону дома. И заперлась. Я увеличил скрин с номером авто и покачал головой.
Ну ты и зараза Разумовский!
Набрал жену. Нет, Таня ничего не поняла. Поэтому позвонил одному очень обязанному мне генералу и уточнил:
— У нас что-нибудь есть на Разумовского? Я не знаю, в твоём шлюхо-притоне появлялся? Не появлялся? Пробей пожалуйста по-дружески. Прошу.
Глава 35
Татьяна
— Ты меня поняла? — ещё раз зло прозвучал в трубке голос Паши, и я прикрыла глаза.
— Паш, ты чего разоряешься? Ты что, считаешь, что имеешь право указывать мне с кем встречаться, как встречаться и зачем встречаться? Может быть, ты как-то определишься со своей Раисой и перестанешь лезть в мою жизнь?
— Я тебя ещё раз спрашиваю ты поняла меня? Не смей приближаться к Разумовскому. Будешь видеть его на другой стороне дороги — беги, блин, через поле, не надо нам таких. Если тебе так нужен мужик, я кого-нибудь сам тебе подберу.
От злости у меня перехватило дыхание, он там оказывается не помирает, он мне там мужиков выбирает, а я здесь себя поедом грызу, что он лежит в больнице, а я такая сволочь, даже ни разу не сообразила и не приехала к нему. А зачем? Чтобы вот это выслушивать или, может быть, для того, чтобы он ещё что-нибудь отжёг, помимо ребёнка, нового мужика, своей Раисы, что, может быть, предложит и сообразить на четверых? А что, какая, к чертям, теперь разница?
— Я ещё раз повторяю, ты не властен над моей жизнью, поэтому не надо в неё соваться. Паш, мы взрослые люди, мы давно разошлись, тебе ни к чему лезть сейчас в то, как я живу, мне достаточно того, что ты меня обвешал, как новогоднюю ёлку шарами, недвижимостью, мне этого, поверь, и так много. Я знать не знаю, как я за половину буду платить налоги…
— Нормально ты будешь платить налоги, — резко выдал Паша, что у меня аж давление подскочило. — Я об этом уже позаботился. Не надо мне здесь ходить и рассказывать о том, что ты не знаешь, как, что будет.
— Паш, прекрати, хватит мне звонить, хватит лезть в мою жизнь.
Я бросила трубку первой, потому что не понимала, чего добивался мой бывший муж. У самого Раиса, а я не имела права приближаться к Разумовскому.
Да с чего он взял?
Разумовский, в отличие от его Раисы, брак не разрушал, Разумовский ни к кому не лез.
Этот нелепый, какой-то сдавленный, глупый в своём проявлении поцелуй он, конечно, наталкивал на мысль о том, что и Антону не совсем комфортно, и я немного растерялась, но тем не менее он был!
И от этого я ещё не могла абстрагироваться, странное было чувство внутри, как будто бы все логично, закономерно, но вместе с тем так по-идиотски выглядит, что хоть стой, хоть падай.
Ночь была плохая, дурная, а я такие называла обычно «на границе сна», когда вот-вот, вот-вот засыпаешь, а потом тебя резко выдёргивает в реальность. Такой сон бывает, когда спишь в самолёте. Когда сознание уплывает медленно, тихонько, а потом хрясь турбулентность, и тебя выкидывает в реальность.
Так вот, иногда такие сны случаются и без самолёта. Поэтому я, вздрагивая у себя в постели, психовала, вставала, спускалась вниз, шла заваривать чай и вообще, глядя на тёмный сад, на фонарики, которые были вдоль забора на столбах, все чаще приходила к мыслям, что, наверное, я как-то поспешила с тем, что переехала.
Я за столько лет никогда не жила одна. И, видимо, вот этот шок от развода он прошёл, адреналин, который был в крови, развеялся, и сейчас у меня пришло реальное осознание, что мне некомфортно жить в загородном доме одной. И, значит, надо
