а я замечал, что возраст ей безумно шёл. Черты лица становились мягче. Взгляд более ясный, с какой-то с мудростью и лукавой чертовщинкой.
— Паш, предательством было бы, если бы ты ушёл. Предательством было бы, если бы ты тогда, когда я поймала тебя в самом начале на химиотерапии, психанул, сорвал жгут с локтя и вышел. Но ты остался, держал мою руку, стискивал до боли. Ты остался и поэтому для меня не случилось предательства.
— Как ты можешь так говорить?
— Очень просто. — Таня пожала плечиками. — Знаешь, в чем разница человека, который ревнует и который ничего не чувствует?
Я заинтересовано вскинул бровь.
— Ревность — это неуверенность. А я знала, что ты от меня никуда не уходил. Я знала, что несмотря на юридическую сторону вопроса на развод — ты все равно мой. И даже наличие какой-то малолетней дуры, не могло убедить меня в обратном.
Малолетняя дура поскиталась ещё немного с Аркашей, а потом плюнув на все, развернулась и скрылась из виду. Аркадий, конечно чувствовал себя последним подлецом, но наша работа— это немножко такое дело, когда душу надо продавать целиком. И одну часть, мой помощник продал за дорого, потому что через семь лет после того, как я вошёл в ремиссию, Аркадий Викторович Илларионов стал одним из партнёров моей компании.
Я отвёл глаза, чтобы в них снова не заблестела горечь от собственного ощущение ничтожества и вздохнул. Таня поймала меня, заставила повернуться. Провела узкой ладошкой мне по подбородку. Да, щетину пришлось сбрить, потому что когда химия началась, я стал похожим на какого-то облезлого добермана. Да и волосы стриг невозможно коротко, чтоб проплешин таких явных не было заметно.
И вот Таня провела, значит мне кончиками своих пальцев по подбородку, по скуле и покачала головой.
— Паша, ты такой у меня умный. Но какой же ты все-таки дурак.
— А ты мой самый главный ангел хранитель. — Усмехнулся я и поцеловал кончики её пальцев, которые по обыкновению пахли ванилью, сладкой сдобой и немного счастьем.
Я очень надеялся, что нам отмерено ещё столько же лет и на этот раз я планировал не тратить их на какую-либо войну. Я хотел быть: мужем, отцом, самым смешным дедом. Я хотел всего этого и наверное вымолил ту лишнюю пятнашку лет у мироздания, чтобы день за днём, год за годом признаваться в любви и боготворить её великодушие.
— Паш, ну ты как скажешь. — Фыркнула Таня и засмущавшись, опустила глаза.
— Ангел хранитель.
— Смешной такой.
— Хорошо, я больше не буду.
Но Таня лукаво усмехнулась и перебравшись ко мне на колени, положив голову на плечо, тихо шепнула:
— Да нет, ты дальше продолжай называть меня так и все у нас с тобой будет хорошо.
Я называл…
Ангелом хранителем моей жизни.
Моей верой, надеждой.
Самой большой любовью.
До самого конца.
Конец.
