боли — что-то среднее между рыком и стоном.
— Ты хочешь сказать, что Дэнни умирает?
— Нет! — отрезает Райкер. — Она просто больна. С лечением она сможет бороться. Она не умирает.
— Разве Ли не может помочь? — спрашивает дядя Ретт.
— Её область — кардиоторакальная хирургия. Не рак мозга, — отвечает Райкер.
Мама немного успокаивается и, отстраняясь, заикается: — Я... я... Только не моя девочка.
Я не нахожу в себе сил смотреть на родных. Горе гасит весь свет. Страх в воздухе можно потрогать руками. Я сжимаю руку Райкера так сильно, как только могу, и он делает шаг, вставая прямо за моей спиной. Я чувствую, как его грудь вздымается и опускается, и пытаюсь подстроить свое дрожащее дыхание под его ритм.
— Самое важное сейчас — то, что Дэнни всё еще здесь, — говорит Райкер твердым голосом, полным той силы, которая мне сейчас необходима, чтобы просто дышать. — Надежда есть. Она будет бороться, и ей нужна вся поддержка и сила, которую мы можем ей дать.
— Но... — стонет Кристофер. — Но...
Я поднимаю глаза и натыкаюсь на волну такой неприкрытой сердечной боли, какой не видела никогда. Папа выглядит так, будто он в прострации. Дядя Ретт не перестает качать головой. Мама... она просто сломлена. По бледному лицу тети Джейми катятся слезы.
Я смотрю на Кристофера — он глядит на меня так, будто я призрак. Пытаюсь сделать шаг назад, но упираюсь в Райкера. А потом я смотрю на Тристана и ахаю, видя боль, застывшую в его чертах, и одинокую слезу на его щеке.
— Простите меня, — всхлипываю я.
Тристан шагает вперед и буквально вырывает меня из рук Райкера. Он сжимает меня в объятиях почти до боли.
— Тш-ш... мы найдем способ пройти через это.
Я киваю, уткнувшись в его грудь. — Я буду бороться.
Чувствую, как Тристан целует меня в макушку. — А я буду бороться рядом с тобой. Поняла? Если тебе что-то понадобится — только скажи.
Я снова киваю.
Тристан отстраняется только для того, чтобы меня перехватил Кристофер. Я чувствую, как его тело дрожит, и, положив руку ему на спину, пытаюсь его утешить.
— Всё будет хорошо, — шепчу я. — Я хочу, чтобы ты ехал в медовый месяц.
Кристофер качает главой. — И речи быть не может. Я не оставлю тебя, когда ты нуждаешься во мне больше всего. Медовый месяц подождет, пока тебе не станет лучше.
Я отстраняюсь, кивая: — Спасибо, Кристофер.
Зная, что должна, я подхожу к папе — он всё еще стоит как под гипнозом. Пытаюсь выдавить улыбку. — Папочка.
Его глаза встречаются с моими, и впервые в жизни я вижу в них только страх. Его движения скованны, когда он кладет руку мне на плечо.
— Принцесса, — шепчет он.
— Прости меня, папа. Я бы хотела... я бы хотела... — Дыхание учащается, меня начинает трясти от того, как это больно.
Папа делает глубокий вдох, и его черты лица ожесточаются. Я вижу, как он обуздывает свою боль, а затем спрашивает:
— Кто врач?
— Доктор Фридман. Завтра утром я ложусь в Сидарс-Синай.
— У тебя есть его номер? — спрашивает отец.
Я киваю, иду к сумочке, достаю визитку и протягиваю ему.
Я смотрю, как папа достает телефон и набирает номер доктора Фридмана.
ГЛАВА 18
РАЙКЕР
Дядя Картер, должно быть, включил громкую связь, потому что в следующую секунду мы все слышим: «Говорит доктор Фридман».
— Доктор, это Картер Хейз, отец Дэнни, — произносит дядя Картер, не сводя глаз с дочери. — Она только что сообщила нам новости. Объясните мне всё.
— Мистер Хейз, я рад, что Дэнни вам рассказала. Я переживал, что она решит проходить через это в одиночку. — Доктор Фридман прочищает горло и продолжает: — Согласно последней МРТ, опухоль размером примерно с половину кулака. Глиобластома — коварная штука. У неё есть «щупальца», которые прорастают в окружающие ткани мозга, и их крайне трудно извлечь полностью. Это значит, что она постоянно возвращается.
— Какие у нас варианты лечения? — спрашивает дядя Картер.
В комнате воцаряется мертвая тишина, пока доктор Фридман объясняет:
— Сначала мы удалим как можно большую часть опухоли. Во время операции я сделаю двадцать инъекций того, что мы называем терапией «Троянского коня». Мы берем обычный вирус простуды... аденовирус, который очень заразен, и «обезоруживаем» его, чтобы он не распространялся как лесной пожар. Мы добавили в него ДНК вируса герпеса, так что при введении вирус заражает оставшиеся клетки опухоли. Через двадцать четыре часа мы дадим Дэнни препарат «Вальтрекс», который убьет герпес, а вместе с ним и опухоль.
— Значит, вы сможете убить её всю? — спрашивает дядя Картер, и надежда делает его голос хриплым.
— Мы попробуем. Дэнни также придется проходить ежедневную лучевую терапию в течение шести недель, а после этого — химиотерапию в течение шести месяцев.
— Черт, — бормочу я, понимая, через что ей придется пройти.
— Но, как я уже сказал, в большинстве случаев опухоль возвращается, — заканчивает доктор свой рассказ.
— Есть ли случаи, когда она не возвращается? — спрашивает дядя Картер.
— У меня есть пациент, который только что перешагнул одиннадцатилетний рубеж, — отвечает доктор Фридман.
— Значит, есть шанс, что это сработает? — спрашивает тетя Делла. — Простите, я Делла, мама Дэнни. Моя мать умерла от глиобластомы.
— Шанс есть всегда. Мы постоянно ищем новые пути. Однако глиобластома — неизлечимое заболевание. Мы можем только пытаться контролировать его. — Доктор делает паузу. — Дэнни с вами?
Дэнни прочищает горло.
— Я здесь.
— Ты ложишься завтра утром, верно?
— Да.
— Постарайся быть здесь к семи утра. Нам многое нужно сделать перед операцией.
— Я буду, — говорит Дэнни.
— Могу я еще чем-то помочь? — спрашивает врач.
— Вы знаете, кто я такой, доктор? — спрашивает дядя Картер.
— Да, сэр. Знаю.
— Я заплачу любые деньги. Я открою любой фонд, какой пожелаете. Сделайте Дэнни своим приоритетом. Пожалуйста, — просит дядя Картер севшим голосом.
— Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь ей, — отвечает доктор Фридман.
Когда звонок завершается, ощущение безнадежности никуда не уходит. Я вижу по лицам окружающих, что они чувствуют то же самое.
Я подхожу к Дэнни и обнимаю её за талию.
