вес. Твердят, что здоровье важнее учебы. А я не могу есть в столовой. Не могу на скамейке или в коридоре одна. И при маме дома не могу. Только с тобой буду понемножку за интересным разговором. Выручай, если друг!
– Но это же невозможно осилить.
– Разве? А мой папа утверждает, что я должна. Стас, пожалуйста, уноси остатки и делай с ними что хочешь. Создай мне иллюзию, будто я все это употребила и толстею. А то единственный выход – самой проситься в лечебное учреждение. Пусть внутривенно глюкозой пичкают.
Грядущий акт сдачи на милость каких-то диетологов, а то и психиатров заставил влюбленного измениться в лице и решительно остановиться:
– Где расположимся?
– К выбору места подойдем творчески, – обрадовалась Анджела и легко взяла его под руку.
Отныне Поливанову не возбранялось смотреть на нее как угодно. Она помогала человеку в трудных обстоятельствах, а не заманивала куском мужчину. Ей ничего не было нужно от него, лишь бы ел и относил что-то родителям. Сначала это была всегда остававшаяся половина батона с начинкой. Потом девушка начала заворачивать в фольгу жареные окорочка или рыбу, дескать, мама старается, боится, что ей надоест жевать одно и то же. А затем дошло и до конфет с пирожными. Сама Анджела, как ни отвращала ее любая пища, вынуждена была поклевывать со Станиславом. Чтобы не принял их странные обеды за благотворительность. И постепенно щеки ее округлились и зарумянились, а кости чуть укутались в невесомый жирок. После еды обоих тянуло пошляться по городу. В выходные тоже встречались и гуляли. Оба много читали, были способны к языкам и могли не умолкать часами. Им становилось все интереснее и легче вместе. Но вмешался Михаил. Приехал к другу на дачу, отправился бродить, увидел Анджелу на веранде, жадно полюбовался издалека. Потом распахнул калитку, представился и ухитрился выпросить номер телефона.
В глазах Поливанова отражалась непобедимо аристократичная, идеально красивая, облаченная в какой-то шелковый водопад девушка. Если бы Анджела относилась к себе без юмора, ее вдохновил бы такой образ. Заставил трудиться, чтобы соответствовать и не разочаровывать Станислава. А зеркала Литиванова показывали ее такой, какой она сама себя знала, – шероховатость от ветрянки на щеке, незавитая челка, джинсики, кедики. И в ней клокотало ощущение свободы – тридцатипятилетний мужчина любил ее реальную, а не выдуманную. Пунктик возник неспроста: Анджела не осмеливалась смотреть в душу Ивану. Только однажды мельком заглянула и рухнула в пустоту, где ее не существовало. Жутко было. А метаться под двумя разными осмысленными взглядами всего лишь неприятно. Надо было выбирать. И она радостно кинулась к Мишеньке.
Отвергнутый студент горестно вопрошал: «Чем я плох?» Осчастливленный бизнесмен скромно любопытствовал: «Почему я, а не ровесник?» И Анджела каждому рассказала, что увидела в глазах обоих. Ни один не сказал, мол, девочка, я отойду покурить навсегда, а ты запишись к доктору, еще не поздно, вылечит. Нет, и Поливанов, и Литиванов азартно откликались на ее речи своими. Часами обогащали видения фантазерки деталями и красками устно и в письмах. Защищали свое право видеть ее такой, а не другой. Это было естественно для всех троих. Это была любовь.
5
К тому времени, когда Анджелу наконец обеспечили салатом, есть перехотелось. И Станислав был лишен феерического зрелища – обезумевшая от голода богатая женщина, вылизывающая тарелку. Однако ее вялость заместилась эйфорией. Она словно очутилась на воле и праздновала независимость от зелени и овощей. Но как-то странно отмечала: глядела на Поливанова с умильным материнским выражением на лице, дескать, кушай, родной, жуй хорошенько, не торопись. Поливанов же ничего особенного в этом не находил. А ее не шокировало то, что нес он:
– Мне представляется, что наша нынешняя вынужденная мода отправлять детей за границу в школьном возрасте способствует рождаемости. Нет, правда, тебе всего тридцать пять, мне тридцать семь. По американским меркам мы и для первых детей еще не созрели. Признайся, ты не задумывалась о малыше? Не хочется?
– Стас, я еще не успела… С этих позиций… Клин клином? Не уверена, что нашим старшим это понравится.
– А при чем тут они?
– Ты не прочь еще раз стать папой?
– Если ты станешь мамой.
– А при чем тут я?
– Неужели твой муж все еще не предложил вновь совершить родительский подвиг?
– Ты своей жене предложил?
– Я разведен. Пять лет холостяк. Но с дочками активно общаюсь.
– Рада за них. И за тебя.
Блуждавшая где-то память Анджелы вернулась и ненавязчиво снабдила ее информацией. Слухи о Поливанове, с горя переведшемся на другой факультет, изредка доходили, пока она не окончила университет. И потом еще года два-три удавалось сталкиваться с общими знакомыми. Он женился на последнем курсе. Заставил основной контингент филфака до икоты завидовать девочке из его бывшей группы, не слишком красивой, полноватой, доброй и очень романтичной. Папа невесты был скромным чиновником, кажется, в мэрии. Или в каком-то министерстве. И поставил зятя на свою стезю. Так что по специальности парень ни дня не работал. Все сплетницы изобретали разные подробности, но были едины в главном: красавчик окольцевался по расчету, точно уловив, что бюрократом быть выгоднее, чем бизнесменом. Ехидно предрекали: «Как только перерастет тестя по службе, уйдет от жены. И тогда уж позволит себе любовь».
Анджеле сразу стало легче. Она смутно терзалась собственной жестокостью. Если Станислав испытал из-за нее то же, что она сама из-за Ивана, то не жалеть его, изредка вспомнив, было трудно. А тут возникало подозрение, что и ее семья могла нравиться молодому карьеристу без денег и связей больше, чем она сама. Про свое отражение в его глазах Литиванова тогда старалась не думать. Наоборот, активно твердила себе: «Вдруг он способен влюбляться только в обеспеченных девушек? Другие для него просто не существуют? Этакая Марианна в мужском исполнении?»
С подругой, кстати, они случайно встретились через десять лет после школы в зале ожидания аэропорта. Университетские впечатления разметали их, а когда студентки разных факультетов обвыклись и вновь могли бы подружиться, Анджеле никто, кроме Мишеньки, нужен не был. Тем светлым майским вечером обе встречали мужей из Европы, рейсы задерживались. И Марианна вдруг разоткровенничалась. Со смешком говорила, что провыбиралась. Достойные мальчики уже на втором курсе неохотно представляли себя в роли отцов семейств. В итоге пришлось выходить замуж за обожавшего ее сокурсника. Тот был беден, робок, неказист, но готов заслужить любовь капризной избранницы адским юридическим трудом. Пока старался, жена втайне изменила ему со всеми,
