выпил.
Грифф кашляет и отплевывается, широко раскрыв глаза.
— Ты только что сказал, что любишь ее?
— Я не хочу об этом говорить.
— Ну, ты можешь поцеловать мои мешки с орехами; мы говорим об этом. Нельзя бросить что-то подобное и потом замолчать.
— Чем ты планируешь заняться? Чайный пакетик мой, пока я не заговорю?
— Тебе бы этого хотелось, не так ли? — шевелит он бровями.
— Чувак. У меня слишком сильное похмелье для этого.
Он смеется, а затем стонет.
— У меня тоже.
— Я думаю, что с ней было все серьезно, — говорю я после нескольких мгновений молчания.
Выражение его лица выражает сочувствие.
— Она не чувствует того же?
— Я думал, что она это чувствует. Я правда думал, что у нас что-то есть, но она видит только стриптизера, плейбоя. Она никогда не восприняла бы такого парня, как я, всерьез.
— Она не твой отец, Лос-Анджелес, я видел выражение ее глаз, когда она наблюдает за тобой.
— Я тоже, но, должно быть, я ошибся.
В дверь стучат, и Грифф вскакивает.
— Это пицца, которую я заказал.
— Как? Кажется, десять утра. На Рождество. Где ты вообще смог сделать заказ с доставкой?
— Волшебник никогда не раскрывает своих секретов, — кричит он.
Я посмеиваюсь за кофе, когда слышу, как он открывает дверь и разговаривает с бедным ублюдком, которого он, вероятно, опрокинет, как тугую задницу.
— Какую пиццу ты заказал? — спрашиваю я, услышав шаги позади себя. Я мог бы съесть несколько кусочков, что угодно, чтобы прогнать похмелье.
Грифф откашливается, и я оборачиваюсь, но мои глаза видят не его, а ее.
— Может быть, мы все-таки были правы, — говорит он.
— Малолетка, — выдыхаю я, мое сердце чертовски болит при виде нее.
— Привет, — говорит она тихо.
— Ты здесь.
Она пожимает плечами.
А выглядит так, как я себя чувствую. Дерьмовый, измученный, разбитый. Но, почему-то, всё равно это самое совершенное зрелище в мире.
— Ты в порядке? — спрашиваю я. — Что-то случилось с моим отцом?
Она кивает головой.
Я встаю со своего места и в мгновение ока стою перед ней.
— Ты в порядке? — спрашиваю я еще раз.
Она качает головой, ее нижняя губа дрожит, потому что она собирается заплакать.
— Черт, иди сюда. — Я обнимаю ее, и она цепляется за мою рубашку, как будто от этого зависит ее жизнь. Вот оно, снова это доверие.
В мире мало что может заставить меня чувствовать себя так хорошо, но то, что она доверяет мне, определенно является одним из них. Заставляет меня чувствовать, что я этого достоин.
Неважно, что она не чувствует ко мне того же, что я к ней, или что я желаю большего, чем что-либо из того, что она делала, прямо сейчас она нуждается во мне, и я буду рядом с ней.
— Ты хочешь рассказать мне, что произошло?
Она кивает, уткнувшись лицом в мою грудь.
Я подхватываю ее и несу обратно в гостиную, усаживая нас обоих на диван.
Мои глаза скользят по комнате, пока я глажу ее спину, и тогда замечаю их. Ее сумки у двери. Два огромных чемодана.
Не хочу позволять себе волноваться, но это тяжело.
— Малолетка, а зачем тебе сумки? — осторожно спрашиваю я.
Она смотрит на меня, ее темные глаза полны слез, но губы слегка изогнуты.
— Ты сказал мне, что мы можем уйти и никогда не возвращаться, — шепчет она. — Если я не опоздала, мне бы очень хотелось принять твое предложение.
Мое сердце колотится в груди, стучит о ребра с такой силой, поэтому я боюсь, что оно может выскочить наружу.
Мне нужно остыть. Желание уйти не означает, что она хочет быть со мной. Я не могу забежать вперед. Мне нужна вся история.
— Что случилось? — спрашиваю я и подушечкой большого пальца скольжу по ее щеке, вытирая выступившую слезу.
— Я просто не могла больше сдерживаться. Моя мама вела себя так, будто ничего не произошло, висела на Рике и фальшиво улыбалась… меня от этого тошнило. Соломинкой, сломавшей спину верблюду, стало то, что я нашла кулон…
— Ты открыла подарок?
Она тянется вверх, обхватывает мою челюсть ладонями, и тогда я вижу это — прямо здесь, на ее шее.
— Я не могу поверить, что ты купил его для меня.
— Это был тот, который ты хотела, верно?
Она кивает.
— Да. Я люблю его.
Я пожимаю плечами.
— Это не имело большого значения.
— Это очень важно, — шепчет она, притягивая мое лицо к своему, чтобы поцеловать меня нежно и сладко.
Боже, это лучшее чувство на свете, но я не хочу слишком надеяться. Это просто поцелуй. Для нее это может ничего не значить.
Я закрываю глаза и наслаждаюсь моментом: ее руки на моей коже, ее вес у меня на коленях, ее запах, окружающий меня.
Если это последний раз, когда я буду рядом с ней, то я не хочу забывать ни единой части этого.
— Я рассказала маме, что он сделал.
Мои веки распахиваются.
— Я думал, ты хочешь подождать.
— Я не выдержала. — Она вздыхает. — Но потом он начал тебя оскорблять, а я не смогла остановиться и потеряла самообладание. Я кричала, ругалась, теряя смысл, но просто не могла позволить ему так говорить о тебе, это было так неправильно…
Я прерываю ее, снова соединяя наши губы.
Она связалась с моим отцом из-за меня. Защищала меня. Я не могу вспомнить, когда в последний раз кто-то делал это.
— Не думаю, что меня пригласят на следующее Рождество, — шепчет она, когда я отстраняюсь, втягивая воздух.
— Думаешь, твоя мама все еще будет с ним на следующее Рождество? — удивленно спрашиваю я.
Ее глаза снова стеклянные, и я вижу, как ей больно.
— Она мне не поверила. Но ему верит.
— Ох, малолетка, — выдыхаю я, обхватывая ее крепче.
— Почему она поверила ему, а не мне?
Боль.
Сломанная.
Повреждённая.
— Потому что любовь делает людей глупыми, детка, чертовски глупыми.
— Думаю, я не могу ее судить. — Она откидывает голову назад, ища зрительный контакт. — Любовь делает глупой и меня.
Глава 20
Марго
— Что ты говоришь? — спрашивает он, выражение его лица обнадеживающее, настороженное и испуганное одновременно.
— Ты знаешь, о чем я говорю.
— Я… я…
— Для студента юридического факультета ты не очень умен, — ревет Грифф с места, откуда он, должно быть, подслушивает. — Она говорит, что любит тебя, большой дурак.
Я смеюсь в тот момент, когда Лука кричит:
— Отвали, Грифф!
Он поворачивается ко мне лицом с выражением нежности на лице.
— Ты это пытаешься мне сказать, малолетка? Ты любишь меня?
Я смотрю прямо
